Письмо девятое
Что делать человеку, который вдруг обнаружил в себе некую таинственную потребность и неудержимую тягу к творчеству? Что делать тому, кто услышал внутри себя некий голос, который тревожит, будоражит и зовёт куда-то в неведомое. Призывает как минимум взять и срифмовать что-то, записать какое-нибудь впечатление, описать увиденное, почувствованное, пережитое...
Такие позывы человек может почувствовать в любом возрасте и в любом душевном состоянии, занимаясь делами, очень далёкими от всякого творчества. Что же ему делать, если его неудержимо потянуло написать что-то, освоить музыкальный инструмент или научиться петь? Что делать? Ответ простой: захотелось в зрелом возрасте начать писать, петь или танцевать – надо садиться писать или искать соответствующий драмкружок, педагога по вокалу или студию танцев. «Души прекрасные порывы» нельзя в себе душить.
Вот только обольщаться и надеяться на значительные результаты не стоит. Иначе неожиданные «творческие поиски» могут плохо закончиться. Очень плохо! Вплоть до сумасшедшего дома, полного жизненного краха, какой-нибудь секты или какого-нибудь кришнаитского исхода из реальности, что, в общем-то, почти одно и то же.
Вышедший на пенсию слесарь-инструментальщик или деревенская старушка могут неожиданно для окружающих и для себя самих взяться за кисти, краски и нарисовать десяток-другой ярких, наивных и милых картин. Они могут даже оказаться со своими полотнами на модной выставке в модной галерее, они могут сами стать на какое-то время модными. С ними будут носиться хитрые галерейщики и арт-дилеры, относясь к ним как к диковинным говорящим животным или как к странным, не вполне здоровым детям. Однако к настоящей живописи поистине трогательные картинки вдруг ставших художниками пенсионеров будут иметь такое же отношение, как древние наскальные рисунки.
Работница отдела кадров или школьная учительница могут начать писать стихи и восхищать коллег рифмами. Они будут радовать свой коллектив стихотворными поздравлениями по случаю дней рождения коллег или по поводу праздников. Они даже смогут сами напечатать для друзей и подруг тоненькую книжку своих стихов про цветы, любовь, погоду и одиночество. Друзья и подруги будут искренне их хвалить.
Юрист, экономист или преподаватель чего-то весьма практического в высшей школе могут засесть за роман и выдать после трёх лет кропотливого труда, чаще всего по ночам или по выходным, объёмный текст. Текст умно и сложно написанный... Этакую антиутопию, или перегруженный психологическими деталями детектив, или даже историко-философско-фантастическое полотно. Подобный автор подобного произведения будет всем своим знакомым совать своё детище при любом удобном случае, посылать его во все возможные издательства и на литературные конкурсы. От кого-то он даже получит искренние похвалы. В итоге такой «писатель» за свои заработанные основной работой деньги издаст своё произведение и либо на этом остановится, либо продолжит писать, но уже пьесу или сценарий.
И взявшаяся за живопись доярка, и кандидат экономических наук, засевший за литературу по сути одинаковы. А с ними вместе и те, кто горланит песни в караоке, вспоминая, что когда-то пел в детском хоре и учился в музыкальной школе.
Все эти люди получают удовольствие и радость от творческого занятия и самовыражения. Они получают ту радость, которую в своей повседневной жизни и профессиональной деятельности получить не могут. Они получают то самое сладкое удовольствие, которое знает всякий дилетант. Никто, кроме дилетантов, не получает такого сладкого удовольствия от занятия тем, в чём ничего не смыслит, но чувствует свои большие в том способности. Никто, как графоманы, знают это.
Подлинный художник живёт искусством иначе. Он живёт им тотально, понимая, что ничего другого не может, а главное, не должен делать, даже ради пропитания.
Разница между подлинным человеком искусства и тем, в котором неожиданно проснулся интерес к творчеству, или тем, кто с молодых ногтей в свободное от «серьёзных дел» время был склонен к артистизму, такая же, как между настоящим спортсменом и физкультурником. Настоящий спортсмен тратит здоровье, а то и утрачивает его, калеча свою жизнь и организм ради выдающегося, а по возможности рекордного результата. Физкультурник же ходит в спортивный зал ради укрепления здоровья, улучшения физической формы и удовольствия.
Как в человеке появляется и вызревает подлинное понимание своего призвания к искусству? Это таинственно и необъяснимо никакими понятными и определёнными обстоятельствами. Почему в семье врачей, аграриев или инженеров-строителей родился и вырос поэт, писатель, живописец, выдающийся актёр или режиссёр. Этого невозможно понять. Этого не понимают ни родители, ни сам художник, выросший в среде, далёкой от творчества и искусства. Но также мы знаем массу бездарностей, графоманов и шарлатанов от творческих профессий, которые носят громкие и славные фамилии своих гениальных дедов и отцов, которые с самых молодых ногтей были окружены людьми и миром искусства и культуры. Хотя, по сути, выросли бухгалтерами (ничего не имею против этой трудной профессии).
Подлинный художник начинает чувствовать и даже знать о своей призванности служению искусству с довольно раннего возраста. У каждого свой путь к началу сознательной и постоянной творческой деятельности. Многим и многим приходилось и приходится преодолевать сомнения и неверие близких, родных да и своё собственное в то, что можно посвятить свою жизнь искусству.
Жизнь художника таинственна и непонятна людям конкретных и общественно полезных профессий. Вхождение в жизнь искусством пугает своей непредсказуемостью и отсутствием внятных социально бытовых ориентиров. Примеры же жизни и судеб больших художников хоть и притягательны, но всегда трагичны и явно неповторимы.
Да и просто признание себе в том, что он может написать книгу, быть композитором и автором симфоний или автором настоящего кино, даётся настоящему художнику обычно непросто. Ой как непросто!
Но если, или лучше сказать когда, художник приходит к своему первому произведению, которое сам понимает и осознаёт не как ученическое, не как экзерсис или пробу пера, а как самостоятельное, неповторимое и, главное, такое произведение, которое можно и даже необходимо явить людям... Не родственникам и друзьям, а всем людям, всему миру... Тогда и начинается самое сложное! Тогда и начинается испытание!
Путь к первому произведению всегда и всеми впоследствии вспоминается как радостный и даже счастливый. Не простой, запутанный, полный сомнений, но счастливый... Путь ко второму произведению обычно бывает невероятно труден и даже непосильно тяжёл. На третье произведение, достойное первых двух, у входящего в жизнь искусством художника чаще всего не хватает сил. И он либо уходит в ремесленничество, либо в безответственные лжехудожественные или полурелигиозные эксперименты... Либо следы его теряются за пределами творческого поля в огромном и жестоком к сломанным художникам мире.
Однако в пути к третьему произведению есть становление и шанс на долгую, плодотворную жизнь в искусстве.
Что же нужно делать художнику, сделавшему своё первое произведение, то есть совершившему свой первый шаг в искусстве? Что нужно делать для того, чтобы совершить потом второй, третий и далее? Что?
Ответ у меня только один: отказываться! Отказываться от всего, что предлагают другие люди. Отказываться от любых, даже самых интересных и соблазнительных, предложений и работ. Отказываться и делать только то, что задумал сам. Осуществлять только и исключительно свои замыслы.
Первый заметный шаг автора в виде первого своего заметного произведения делается чисто и легко, как выдох. Начинающий автор ещё ничем не обременён. Он ещё не связан договорами и договорённостями с творческим и околотворческим сообществом, он ещё никому не известен, его никто ни с кем не сравнивает, и даже никто не сравнивает его произведение с его же предыдущими. Автор делает своё первое произведение в тишине и вне внимания окружающих. От него никто ничего не ждёт. Ему никто ничего не обещал и не обещает. А он сам не знает, будет ли нужно то, что он делает, кому-нибудь, кроме него самого. Ему ещё ничего не ведомо про суть той профессии, в которую он готовится вступить, про те взаимоотношения, которые царят в мире этой профессии. Он не имеет никакого представления обо всём этом. Он не знает, что такое критика и кто такие критики. Он не может себе даже вообразить ни сути успеха, ни сути провала. Он не имеет ещё тех, кого называют поклонниками...
Чем более безыскусным, робким и чистым будет первый шаг художника, тем легче и радостнее его примут. Критики объявят о рождении нового Бергмана, Чехова или Оскара Уайльда, засыпят эпитетами, самыми смелыми и лестными сравнениями, посулят самые щедрые посулы и прогнозы, надают авансов. Разнообразные группы и объединения, творческие коллективы и театры, редакции и издательства распахнут объятия, старшие коллеги протянут руки для рукопожатия. Появятся поклонники и поклонницы... Однако никто ничего серьёзного на этом этапе не предложит. Опытные и мудрые будут ждать следующего шага.
А вот второй шаг будет делаться в совершенно других и новых условиях, чем первый. Прежде всего он будет делаться при пристальном внимании извне. Этого шага уже будут ждать. Ждать будут критики, коллеги, объединения, театры, издательства и, конечно же, поклонники. Ждать будут все с нетерпением, но скептически. Ждать будут с уже заготовленным мнением, оценкой и даже концепцией.
Во время работы над вторым своим произведением, над вторым своим шагом, художник будет испытывать сильнейшее давление этого самого ожидания. Многие и многие не выдерживают и ломаются, желая угодить, желая оправдать это самое ожидание... Желая понравиться ещё больше, чем в первый раз. Желая подтвердить своё право на успех и на свою жизнь в искусстве.
Однако, если автору первого шага удалось справиться с давлением ожидания, страхами и желанием угодить... если у него получится сделать второй шаг самостоятельно и уверенно... дальше всё равно будет очень трудно!
Чем сильнее, выразительнее, глубже, мастеровитее и ответственнее будет шаг второй, чем он будет более зрелым и серьёзным, тем громче будет всеобщий вой. Вой критиков, поклонников и иже с ними. Они взвоют, они исполнят заранее готовую песню, которую пели многим и многим: дескать, тот, кого мы сразу полюбили за искренность, безыскусность и чистоту, за наивность, если хотите... Он взял и не оправдал нашей влюблённости и очарования. Он оказался пустышкой, случайно сделавшей милое и приятное произведение... Или они скажут, что начинающий художник пошёл на поводу у моды, у публики, у власти... Или что он, оказывается, просто подглядел и подслушал то, за что его приняли в объятия. Да мало ли что скажут!
Все эти претензии известны. Они обрушивались на многих и многих. Мало кто выдерживает такое! Многие рухнули после второго своего шага под свалившейся на них тяжестью неприятия и хулы. Они просто не поняли, почему те люди, которые совсем недавно восхваляли их, теперь воротят от них нос или злорадно обсуждают случившийся с ними провал. С каким искренним изумлением молодые художники, совершив второй свой шаг, читают в газетах злобные пасквили по поводу своего нового деяния, написанные теми, кто в этих же газетах совсем недавно возносил их до небес.
Художнику очень сложно в такой ситуации удержаться от отчаяния, гнева и обиды. Очень часто художник бросается объяснять всем и каждому, что его произведение не так поняли, что он хотел сказать нечто новое и отличное от первого своего детища, что, мол, посмотрите и послушайте ещё разок. Или он обижается и замыкается, закрывается от всех. Или, что одинаково плохо, начинает слушать всех и каждого, получать советы и следовать им, соглашаться с тем, что он сделал не то, что должен был сделать. При этом художник теряет собственную тему и уже не может и не сможет её вновь обрести. Или, а это не менее губительно, решает доказать тем, кто его не понял и обидел, то, что они заблуждаются на его счёт и что он им ещё покажет...
Слушатели или зрители, которые полюбили первое деяние художника, будут улыбаться, пожимать плечами, переминаться с ноги на ногу и просить исполнить или показать то, что им уже полюбилось, или сделать продолжение оного. Ничего нового они от художника вежливо или не очень вежливо не захотят. Такое убивает ещё быстрее и сокрушительнее любого, даже самого гневного, высказывания критика или искусствоведа.
Только тот, кто сможет пережить все похвалы и хулу, кто сможет устоять, не озлобиться или не превратиться в тряпку, кто сможет успокоиться и снова вернуться к одиночной и вдумчивой работе, только тот сможет сделать третий шаг.
Бывают и такие художники, которые вроде остаются равнодушными к проявлению любви и злобы. Их, кажется, вовсе не задевает никакая реакция извне. Их творческий труд похож на работу в закрытой лаборатории. К несчастью, труды этой лаборатории остаются интересны только очень узкому и очень специальному кругу людей.
Настоящий художник не может быть равнодушен к реакции на его творения, особенно в начале пути. Подлинный художник, как я уже говорил, всегда прежде всего человек. Всё человеческое в нём жаждет понимания и любви. Без этой жажды он не художник, он не может быть гуманен, в нём без этой жажды обнаруживается тот изъян, который приводит к появлению огромного количества уродливых и бесчеловечных по сути своей «произведений».
Третий свой шаг настоящий художник делает, переживая все прелести и кошмары хвалы и хулы, победив обиду и гордыню, отказавшись от соблазнов и от желания бросить всё ко всем чертям. Настоящий человек искусства, даже поняв все ужасы, творящиеся в артистическом сообществе, сможет не поддаться её неписаным законам и поймёт, что искусство и профессиональная среда – это не одно и то же. Он поймёт, что путь в искусстве одинок и всегда одиночен. Он болезненно переживёт свалившийся на него опыт и открытия...
Только после всего этого он сможет сделать третий свой шаг. Этот шаг будет самым трудным и самым главным. Пусть даже он не будет самым значительным в смысле творческого свершения, но он будет важнейшим. Он будет определяющим.
Потому что в третьем шаге будет уже видна ПОХОДКА.
Только после третьего шага можно говорить о стиле художника, об особенностях его метода, о художественной индивидуальности и прочем.
Способный совершить третий самостоятельный шаг художник сможет всегда найти в себе силы, а главное, причины отказаться от любых предложений осуществить чей-то замысел или войти в некий творческий коллектив. Он сможет отказать всем, даже самым признанным авторитетам. Он сможет стойко продолжить только свой, видимый только им самим, путь. Он просто не позволит себе потратить время на реализацию или на участие в реализации не своего собственного замысла. У него уже появится ответственность перед своим путём и перед своей «походкой» в искусстве. Он уже поймёт, что просто не имеет права отвлекаться, иначе то, что может сделать только он, и никто другой, не будет воплощено.
Жизнь в искусстве после третьего шага имеет шанс быть долгой и плодотворной. Счастье в этом пути никто не обещал, и настоящий художник, хоть и ждёт и хочет счастья, всё же работает не его ради. Жизнь в искусстве всегда сложна, всегда полна переживаний и сомнений, в которых никто не может художнику помочь. Никто не может развеять его сомнений и успокоить переживания. А каждый новый его шаг может оказаться последним, если он будет неискренним и фальшивым. Каждый шаг в сторону губителен для художника. На его пути простительны только искренние ошибки. Своекорыстие и предательство непростительно, и его невозможно утаить.
Но а те, кто решил вдруг пописать стихи или картины, потанцевать или попеть, научиться игре на каком-нибудь инструменте или поснимать кино с целью как-то разнообразить свою жизнь или пополнить её недостающими эмоциями... Им не нужно проходить все эти испытания или переживания, страдания и сомнения. Они решают заняться творчеством для приключений, удовольствия или борясь со скукой, имея тылы в виде уже прожитых лет, или профессии, или обеспеченной жизни, или в лице тех, кто почему-то оплачивает их эксперименты. Им всегда есть куда отойти, вернуться или спрятаться.
Вот только ничего хоть сколько-нибудь значительного и масштабного никто, кроме подлинного художника, живущего искусством как единственно возможным способом существования, сделать не сможет. И не надо на это надеяться, и не надо иметь амбиций.
Тот, кто взялся за творчество не ради всепоглощающего искусства, а ради интересного и увлекательного образа жизни, никогда не сделает ничего стоящего. Единственное, что у него может получиться, – это немного развлечься.
Только тот, кто смог совершить первые самостоятельные шаги в искусстве, узнал тяжесть и мучительную суть этого пути, но пошёл дальше... Только тот сможет шагнуть в неведомое, туда, где до него никто не был. Только настоящий художник может сделать это, опровергнув дурацкое утверждение, что всё уже давно сказано, придумано, осмыслено и написано.