Выкупленные

Кафе было на удивление тихим — не тем, где встречаются важные люди в костюмах и обсуждают контракты, и не тем, где все стены исписаны неоновыми цитатами из песен. Простое, чуть потёртое, с деревянной мебелью и старым граммофоном в углу, который, казалось, был здесь дольше, чем сам Майкл.

Я вошла, чуть поёживаясь от утреннего ветра, и заметила его сразу.

Он сидел у окна, спиной к залу, одной рукой помешивая кофе, другой — листая какой-то тонкий планшет. Куртка перекинута через спинку стула, серый шарф всё ещё небрежно намотан. Он не притворялся занятым — он и был. Но когда я подошла, сразу посмотрел.

— Ты пришла. — Это было не удивление. Констатация.

— Ты пригласил. — Я склонила голову, будто бы это просто ещё одна встреча. Но внутри всё шевелилось.

— Хотел поговорить. — Он указал на стул. — Здесь кофе без сахара, как ты любишь. И круассан, хотя, возможно, слишком пресный.

— Вчера ты тоже говорил «поговорить», — заметила я, садясь. — Тогда это было... предупреждение.

Он не сразу ответил. Только посмотрел в окно. Там проезжала скорая с выключенной сиреной. Потом повернулся ко мне:

— Сейчас всё серьезнее.

Майкл замолчал на секунду, будто собирался с мыслями.

— Ты хочешь знать, кто слил трек? Кто копается в ваших демках и знает, куда нажать?

Я наклонилась чуть ближе. Сердце грохотало в груди.

— Да.

Он подался к столу.

— Тогда тебе придётся услышать то, что ты не захочешь знать. Ни как музыкант, ни как... человек.

— Ты что, из шпионских фильмов нахватался? — усмехнулась я, но не смогла удержать лёгкой дрожи в голосе. Взяла в руки меню, будто там прятались ответы на все вопросы.

К столику подошёл официант — молодой, с усталым взглядом и чуть сбившимся галстуком.

— Капучино, средний, без сахара. И... круассан с миндалём, пожалуйста, — я подняла глаза и мягко улыбнулась, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от внутреннего напряжения.

— Будет готов через десять минут, — отозвался официант, записывая заказ с отрешённой вежливостью.

— Спасибо, — кивнула я, возвращая взгляд к Майклу.

Майкл чуть усмехнулся в ответ, склонив голову набок, наблюдая за мной, будто видел сразу больше, чем показывала.

— Фильмы, может, и научили драматизировать. Но сливы — не сценарий. Это не романтика, Селеста. Это рынок.

Я открыла было рот, но осеклась. Он говорил спокойно. Без попытки испугать или произвести впечатление. Противная часть меня — та, что всегда копается в интонациях, — поняла: он не пугал. Он предупреждал.

— Рынок? — повторила я, скрестив руки на груди. — Мы что, теперь овощи на развес?

— Иногда кажется, что и похуже. Особенно когда за тобой следят не потому, что ты светишься, а потому что кому-то нужно, чтобы ты горела.

Он откинулся назад, сдерживая улыбку.

— Прости. Слишком поэтично?

— Немного. Но... — я вздохнула и посмотрела на окно. — Что ты хочешь этим сказать?

— Что у вас утек не просто трек. А момент. И это значит, что кто-то хочет запустить вашу музыку в обход вас. А за этим стоит имя. Или структура. Или что-то хуже — интерес. Ты хотела узнать, кто стоит за системой? Сегодня я могу назвать тебе пару дверей. Но прежде ты должна решить: тебе точно нужно знать?

Официант принёс заказ. Я поблагодарила, взяла чашку в руки — горячая, обжигающая. Как будто специально, чтобы не замерзнуть от всех этих слов.

— А если я решу, что нет? — спросила я, глядя в пену на капучино.

— Тогда ты просто выпьешь кофе. Мы разойдёмся. Ты забудешь, что виделась со мной. И будешь делать музыку, пока тебе это позволят.

Он сделал глоток своего кофе.

— Но если решишь — по-настоящему решишь — тогда назад уже не будет.

Я смотрела на него. На мужчину в шарфе, с уставшими глазами и спокойной интонацией. На того, кто будто пришёл из фильма, но говорил как человек, который слишком многое пережил.

— Майк, — выдохнула я, — ты кто такой на самом деле?

Он посмотрел прямо. Не отводя взгляда.

— Я — тот, кто стоит за половиной контрактов на этой сцене. Глава того, что ты, может быть, называешь мафией.

Я сначала моргнула. Потом хмыкнула. Потом — выдохнула со смешком, чуть прикрывая рот рукой:

— Охренеть... Ты серьёзно? Это ты из фильмов нахватался, Майк?

Он не рассмеялся. Не моргнул. Только чуть склонил голову — так, будто разглядывал не меня, а мою реакцию.

— Ты думаешь, мафия — это люди с автоматами в багажнике и золотыми цепями? — мягко. Почти с нежностью, как будто объяснял что-то глупое ребёнку. — Нет. Это люди, у которых есть студии, юристы и бумаги с красивыми логотипами. Люди, которые решают, какая песня выйдет, и чья карьера «внезапно» исчезнет. Иногда — чей голос больше никто не услышит.

Я встала, чувствуя, как кресло слегка скрипит. Сердце билось быстрее — то ли от слов, то ли от абсурдности происходящего. Я схватила сумку.

— Было приятно, Майкл. Удачи со своим... Netflix-сценарием.

— Селеста, стой.

Он произнёс это тихо. Но в этом слове было больше стали, чем в любом крике.

Я замерла. Почему? Потому что голос был настоящим. Без киношных интонаций. Без флеров загадочности. Просто... прямой. Как выстрел.

— Если бы я хотел — тебя бы уже не было в эфире. Ни в Spotify, ни в жизни. Я же не делаю этого.

— Ты думаешь, я поверю тебе? — голос мой дрогнул, но не сломался. Я подняла подбородок, как броню. — Просто так?

Он посмотрел прямо. И спокойно бросил:

— Лео поверил.

Я села обратно. Не потому что поверила — а потому что в груди что-то резко обрушилось, как перегоревшая лампа. Неприятный треск, запах гари. Голова зазвенела от слишком многих слов, сказанных слишком тихо.

— Ушам не верю... — я сжала пальцы на коленях. — Ты... ты решил манипулировать мной через него? Через Лео?

— Я решил сказать тебе правду. Ту, которую он выбрал принять, когда уже было поздно.

Он не приближался, не менял интонации. Говорил почти как тогда — у качелей. Спокойно. Почти нежно. Только теперь всё звучало иначе. Жёстче. Глубже. Страшнее.

— Ты думаешь, он просто исчез? Просто стал другим? Нет. Его купили. Продали. Сломали. Он выбрал не бороться.

— Ты не знаешь, что он выбрал. — Я покачала головой. — И я не позволю тебе использовать его, чтобы управлять мной.

— А я и не пытаюсь, Селеста. — Он поставил чашку на стол. Мягко. Но с глухим звуком. — Я предлагаю тебе выбор. Пока он ещё твой.

Пауза. Тишина. Внутри всё вибрировало от злости, от боли, от желания вырваться из этого разговора, как из плохо сшитого костюма.

— А если я уйду? — спросила я, глядя в окно, где отражалась только я. — Просто встану и уйду?

— Тогда тебя сломают. Медленно. Тихо. Подпишут, продадут, переупакуют. Ты не заметишь, как станешь не голосом, а продуктом.

Я молчала. Потому что знала — это возможно.

— Но если останусь? — спросила я уже шёпотом.

— Тогда, может быть, у тебя будет шанс выжить в этом бизнесе с собой. Не без боли. Не без крови. Но с правом решать.

— Какие условия? — я подняла взгляд. Внутри всё ещё было натянуто, как струна, но голос вышел спокойно. Почти деловито.

Теперь я видела его иначе. Не как того мужчину с качелей, с сигаретой и мягким взглядом. А как... фигуру. Тень, ставшую реальной.

Шрам над правой бровью — тонкий, чуть светлее его кожи, будто его оставил не нож, а время. Под глазами — тяжёлые мешки, но не усталость, а следы бессонниц, разговоров, решений. Морщины не старили его — наоборот, добавляли какой-то выверенной серьёзности. Руки... не как у офисного клерка. Сухожилия, узлы, коротко остриженные ногти. И шарф. Один и тот же.

— Правильно мыслишь, — он усмехнулся уголком рта. И в этом выражении вдруг снова мелькнул тот самый Майк. На секунду.

Он отодвинул чашку и протянул мне планшет. Чёрный. Матовый. Без единой наклейки.

— Это часть условий. Остальное тебе направят мои люди на почту. Ты же ещё её не удалила?

Я провела пальцем по экрану, и контракт открылся.

— Двадцать три тысячи долларов за выступление?! — я не удержалась. Сказала громче, чем хотела.

— Ахуеть, Майкл...

— Винсент, — перебил он меня негромко.

— Что? — я замерла, подняв глаза.

— Винсент Ревейл. Моё имя и фамилия. Майкл — это просто маска.

Слова повисли в воздухе, как пыль в солнечном луче. Я всё ещё держала в руках планшет, но теперь он казался горячим.

— Ты специально? — выдохнула я. — Сначала качели, потом студия... Всё это было игрой?

— Нет. Это было предупреждением. И проверкой. Ты справилась.

— А если бы не справилась?

Он улыбнулся. Очень тихо.

— Тогда бы ты не сидела сейчас напротив меня.

Я замолчала. На секунду мне показалось, что всё вокруг — шум кафе, ароматы кофе и ванили, даже его взгляд — это часть сцены. Что я не живу, а репетирую. Без права на ошибку.

— А если я подпишу?

— Тогда ты войдёшь в игру. По-настоящему. Но уже не как пешка.

Он откинулся на спинку стула.

— У тебя будет защита. Платформа. Деньги. Свобода. Но и враги. Очень настоящие.

Я смотрела в планшет, а перед глазами стояли Элай, Тоби, Джейс. Их глаза. Их музыка. Наш смех.

— А группа?

— Это твой выбор. Ты можешь вести их за собой. Или... оставить. Как сделала половина тех, кто взлетел.

Выбор. Опять. Я вздохнула и вернула ему планшет.

— Я не подписываю ничего в кафе.

Он усмехнулся:

— А я не приношу документы на кухню. Мы квиты.

Он убрал планшет обратно в кожаную папку, встал и подал мне руку.

— Я подвезу. Отказы не принимаются, — сказал твёрдо, но без давления. В его голосе не было угрозы — просто уверенность. Как будто он уже знал, что так будет.

— А если я просто возьму и уйду пешком? — я поднялась, не беря руки.

— Ты всё равно пойдёшь в ту сторону, где стоит моя машина. А потом будет дождь. Я видел облака. — Он кивнул в сторону окна, и я почти машинально посмотрела туда.

И правда — небо будто наморщилось. Как перед бурей. Глухая тяжесть собиралась на горизонте.

— Убедительно, — пробормотала я и, всё-таки, взяла его руку. Короткое, почти деловое прикосновение. Тёплая ладонь. Уверенное ведущее движение.

Мы вышли на улицу. Воздух был насыщен озоном и чем-то ещё — как будто гроза уже скользила по крышам, дышала в затылок.

Машина стояла у обочины. Тёмно-серая, чистая до зеркальности. Без номеров. Или я просто их не заметила.

— Удобно, — я кивнула на автомобиль. — Не палишься совсем.

— Это же и смысл, Селеста. Не палиться. — Он открыл мне дверь, и я села внутрь. Машина была на удивление простой — тёмный салон, минимализм, никакого глянца. Пахло кожей и мятной жвачкой.

Он обошёл машину и сел за руль, движения точные, без спешки. Руки на руле — сильные, не с тех, кто только бумаги в офисе перебирает. Он завёл мотор, и мы медленно тронулись, выехав со стоянки под тяжёлое, пахнущее дождём небо.

Он молчал первые пару минут. Только урчание двигателя и шорох шин по асфальту. В салоне пахло кожей, кофе и чем-то резким, дорогим — духами или оружием. Может, и тем, и другим.

А потом — голос. Спокойный, как после размышлений:

— Как думаешь, твои парни согласятся на моё сотрудничество?

Я сразу хотела отмахнуться, пошутить, но язык вдруг запнулся о правду.

— Гонорар за каждое выступление их переубедит, — выдала я слишком быстро. — Мы... все десять лет выступаем за мой счёт.

Он резко повернул голову, прищурился.

— За твой? — переспросил Винсент, и его голос стал чуть жёстче, как будто он уже предчувствовал ответ.

Я кивнула медленно. Горло пересохло.

— Ну... за счёт моих родителей.

Он не сразу ответил. Только мельком глянул, а потом вновь сосредоточился на дороге.

— А что делали они?

— Джейс и Тоби из семей не очень богатых. Простой рабочий класс, без особых перспектив. А Элай... — я выдохнула. — Он седьмой ребёнок в семье. Там не до гитар и студий было. Да и... мы как-то не думали об этом. Слишком были увлечены мечтой.

— Работать не пробовали? — в его тоне не было насмешки. Была скорее деловая сухость. Холодная объективность.

Я усмехнулась безрадостно.

— Я работала. Недолго. Когда мне было девятнадцать. Тогда всё трещало по швам. Нам начали писать. Мы стали... известными. Немного. Но достаточно, чтобы начали узнавать. А вместе с этим пришёл и хейт. Первый серьёзный. Мы не умели с ним справляться.

Я помолчала, вспоминая, как это было.

— Деньги просто утекали. Алкоголь. Поездки. Праздники. Переезды. И... ну, кое-что потяжелее. Это было весело, по-нашему. Молодо, ярко. Как в кино. А потом, как в кино, всё резко закончилось. Аренда, счета, техника — всё повисло на грани.

Мой голос стал тише.

— Нас почти вышвырнули. Студия была под угрозой. Тогда я устроилась баристой. Три смены подряд. Без сна. Джейс подрабатывал курьером, но мы даже не говорили об этом вслух. Стыдно было.

Винсент краем глаза посмотрел на меня, но молчал. Ждал.

— Когда отец узнал... — я покачала головой, — он был в ярости. Не потому что мы работали. А потому что не сказали. Он прилетел, молча выкупил помещение. Сказал, что либо мы делаем музыку, либо не делаем ничего. Иначе — это не имеет смысла.

— Строго. — Винсент тихо хмыкнул.

— Он был жёстким. Но справедливым. — Я выдохнула. — Благодаря ему мы не рассыпались. Благодаря ему я поняла, что музыка — не игрушка. Это дело. Настоящее.

Он кивнул, будто услышал что-то важное.

— Значит, ты знаешь цену сцене.

— Я знаю цену свободе, — поправила я. — И цене, которую платят за неё те, кто стоит рядом.

Мы ехали в тишине, и мне казалось, будто даже двигатель старается не мешать этой напряжённой паузе. Винсент слегка подался вперёд, взгляд уткнулся в дорогу, но чувствовалось — он уже где-то глубже, в своих мыслях, как будто выстраивал цепочку слов, прежде чем озвучить.

— А что с продюсерами? — негромко спросил он, будто между делом, но голос его стал чуть жёстче. — Я не нашёл никакой информации. Ни контрактов, ни фамилий. Только старые пресс-релизы.

Я фыркнула.

— Искал значит?

— Мне нужно было знать, кого я беру под опеку, — просто ответил он, не глядя. — У нас так принято.

Мы как раз свернули на мою улицу. Дом казался ближе, чем обычно.

— Никто не задерживался, — я вздохнула, обняв руками себя, будто стало холоднее. — Раньше я не понимала почему. Казалось — дело в них. Или в нас. Слишком громкие, слишком свободные, слишком своенравные. А теперь... как будто понимаю. Если всё это — игра, — я сделала кавычки в воздухе, — то мы были главной ставкой. Самыми желанными новичками на рынке.

Он усмехнулся уголком рта, будто слышал это раньше.

— За вас до сих пор идёт борьба.

— Чего? — я нахмурилась.

— На вас ставят миллионы, Селеста. Люди бьются за право держать вас на коротком поводке. А вы, — он покосился на меня, — до сих пор думаете, что у вас свобода.

Я резко обернулась к нему.

— Что, прости?

— Не строй дурочку, — спокойно сказал он, но в голосе чувствовалась усталость. — Вас хотели купить. И купили. Я

— Ты... — я выдохнула, не веря в услышанное. — Ты нас купил?

Он медленно кивнул. Остановился у тротуара перед моим домом. Включил аварийку.

— Три миллиона долларов. Такова была цена. И это ещё без учёта расходов на продвижение и связи.

Мир чуть накренился. Как после резкого торможения. Как будто всё, что я знала, вдруг стало фоном. Просто шумом за кадром.

— Что... — прошептала я. — Зачем?

Он наконец посмотрел прямо на меня. Без игры. Без маски. Взгляд был тяжёлый, но не угрожающий. Скорее... обречённый.

— Потому что я знаю, что если не я, то кто-то хуже. Кто-то, кто отрежет тебе голос, оставит только лицо. А мне важна не только ты. Мне важен огонь.

Он не моргнул. Не отвёл взгляда. И даже не попытался смягчить удар.

— А если мы не согласимся? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет, словно кто-то выдернул пробку и пустил по венам лёд.

— Я продам вас, — спокойно ответил он. — Всё просто.

Просто.

Как будто речь не обо мне. Не о нас. Не о том, что мы строили десять лет, вкладывая душу в каждый аккорд, в каждую сорванную репетицию, в каждый конфликт и каждый смех до слёз.

— Зачем тогда... всё это? — голос дрогнул. Я заставила себя смотреть прямо. — Прогулки. Разговоры. Случайные встречи. Ты специально всё это делал?

Он медленно кивнул.

— Да.

Одна буква. Три буквы. И целая лавина.

Я откинулась на спинку сиденья. Лицо отразилось в запотевшем стекле, и мне показалось, что я вижу себя другой. Моложе. Наивнее.

— Поняла, — сказала я глухо. — Спасибо, что не стал юлить.

Тишина. Настоящая. Такая, в которой звенят мысли.

И на что я надеялась?

Что он другой? Что кто-то вроде него может быть просто прохожим, просто человеком, что поймёт? Господи. Дура. Такая дура.

Я держала руку на ручке двери, будто от этого зависело больше, чем просто выход из машины. Будто открыв дверь, я открою себе путь обратно — туда, где всё было проще. Где музыка была просто музыкой. Где слово «контракт» значило гастроли, а не приговор.

— Селеста, — произнёс он тихо. Не так, как раньше. Без той вкрадчивой мягкости, что подбирается под кожу. А будто впервые — по-настоящему — произнёс моё имя.

Я посмотрела на него. Он сидел спокойно, но в глазах что-то было. Не сожаление. Не раскаяние. А... сожаление по невозможному. По тому, что не случилось — и уже не случится.

— Мне нужно было подойти иначе, — сказал он. — Но это не отменяет того, что я делал. Или того, кем я стал. И ты имеешь право уйти.

Я усмехнулась — криво, с усталостью, которая прилипла к костям:

— Ты купил нас за три миллиона. Что ж, выходит, я стою миллион?

— Нет, — он повернулся ко мне. — Ты стоишь всех трёх.

— Тебе стоит написать книгу и записывать все эти прикольные фразочки. — он улыбнулся и протянул руку. В ней была конфета.

Я посмотрела на его ладонь. Небольшая карамель в блестящей красной обёртке лежала там, как что-то совершенно неуместное в этой ночи, среди разговоров о миллионах, контроле и власти. Слишком мирная, слишком наивная. Почти обидная в своей простоте.

— Конфета, серьёзно? — я вскинула брови, но рука всё же потянулась. Пальцы коснулись его ладони — и на долю секунды стало тепло.

— Серьёзно, — он пожал плечами. — Помогает, когда всё разваливается. Я всегда ношу с собой что-то сладкое. Глупо звучит, знаю. Но... помогает.

— Ты пугающе многослойный, — пробормотала я, — как слоёный пирог.

Он усмехнулся. Глаза на секунду смягчились, и, возможно, это было первое за всё время, когда я увидела в нём не игрока, не хищника, не мафиозного кукловода. Просто человека. Уставшего, загнанного, но по-своему... настоящего.

— Я не хочу вам зла, Селеста. Не хочу тебе зла. Я не святой, и ты знаешь это. Но я не монстр. И если ты согласишься — я сделаю всё, чтобы защитить вас. Да, за деньги. Но не только ради них.

— Потому что мы "стоим всех трёх", — кивнула я, сжимая конфету в ладони.

— Потому что ты — это огонь, — его голос стал тише. — А таких, как ты, не покупают. Их можно только попробовать удержать рядом. Если повезёт.

Я сделала шаг, но не успела захлопнуть за собой дверь машины.

— Селеста, — позвал он вдруг. Я замерла. Его голос цеплялся за что-то внутри. За ту нить, которую я сама пыталась не замечать.

— Что ещё? — обернулась через плечо Мне хотелось тишины. Хотелось забыть. Или хотя бы не думать.

Винсент смотрел прямо на меня. Сквозь меня. Вперёд, дальше. Туда, где я сама ещё не была.

— У тебя прослушивание. Через три дня. Для шоукейса. Лос-Анджелес. Главный лейбл.

Я заморгала. Не сразу вникла. Будто слова летели мимо.

— Что?..

— Я поставил тебя в список. Вас. — Он сделал ударение. — Без вашего согласия. Да. Но ты же понимаешь... шанс. Один раз в жизни. Это, возможно, билет.

Я вцепилась в край дверцы, как будто иначе могла упасть.

— Ты сказал, что дашь нам решать.

— И даю. Но иногда, чтобы выбраться из грязи, нужно, чтобы кто-то сначала тебя вытолкнул. Не вытянул — вытолкнул. Пинок под зад — это тоже помощь.

Я не знала, что сказать. Хотелось закричать. Хотелось обнять его. Хотелось повернуть время вспять и никогда не садиться на эти качели.

— У тебя два дня, — добавил он уже тише. — Потом я отправлю билет. Если поедете — я жду вас там. Если нет... — он пожал плечами. — Значит, ты решишь остаться в грязи. Я не буду мешать.

Он улыбнулся. Почти по-настоящему.

— Но если всё-таки приедете... надень что-нибудь красное. Чтобы я сразу понял, что ты решила гореть.

И только тогда он уехал.