Выкупленные

Мы уснули так — в обнимку, как дети после шторма. Не сжавшись в страхе, а уцепившись за то единственное, что даёт ощущение «я здесь, я в порядке». Я лежала, прижавшись лбом к плечу Тоби, чувствуя, как его грудь поднимается и опускается — ровно, спокойно. И в какой-то момент мир за стенами дома стал неважен.

Но мир, как всегда, любит возвращаться без стука.

— Селеста! Тоби! — раздалось где-то над ухом.

Я вздрогнула. Подушка, казавшаяся надёжной, зашевелилась и заныла:

— Ммм, Элай... ну не сейчас...

— Сейчас, Тоб. У нас съёмки через два часа, а вы оба даже не проснулись, — голос Элая звучал строго, но в нём было больше усталого «опять вы», чем настоящего гнева.

Я села, протирая глаза. Волосы спутались, майка съехала на одно плечо. Тоби с укоризненной миной прикрылся подушкой.

— Мы просто... разговорились, — пробормотала я.

— И уснули? — Элай скрестил руки на груди, приподняв бровь.

— Да. Без задних мыслей, клянусь, — Тоби поднял руки, как будто сдавался. — Я джентльмен.

— Я просто рад, что вы хоть выспались, — Элай тяжело вздохнул. — Но у нас съемки в 10:00. Через час заедет Джейс. У вас — полчаса на то, чтобы превратиться из зефирок в рок-звёзд.

Я кивнула. Проснулась не только я — проснулось внутри чувство: пора.

Это был наш не первый клип, но первый настолько подготовленный. Со всеми вытекающими: группой для съемки, профессиональные камеры, гримеры. Мы шли к этому очень долго.

— Элай, — тихо остановила я его, когда он уже развернулся в сторону кухни. Он обернулся, приподняв бровь.

— Спасибо, что не разбудил нас с криком. Это было... по-доброму.

Уголок его рта чуть дёрнулся вверх.

— Просто берегу голос. На крики на площадке, знаешь ли, тоже нужны связки.

Он ушёл, оставив за собой лёгкий аромат кофе и гитарного лака. Я повернулась к Тоби, который всё ещё лежал, растрёпанный и заспанный, с одной подушкой под ухом, другой — под рукой.

— Ну что, зефирка?

— Готов превратиться в маршмеллоу, — пробурчал он и сел, потирая лицо ладонями. — Но только после кофе. Или смерти. Что будет быстрее.

— Предпочту смерть, — театрально протянула я, потянулась до хруста в плечах и поплелась в комнату.

Моя комната встретила меня привычным беспорядком — уютным, как старый плейлист. Кровать была не заправлена, на стуле висело минимум три дня одежды, на подоконнике — чашка с засохшим чаем, а под кроватью виднелись каблуки, блокнот и чей-то медиатор. В воздухе пахло духами, пылью и сладким лосьоном, который я вечно забываю использовать. Вся эта картина напоминала о моём внутреннем состоянии: вроде живу — но не факт, что по плану.

Я сняла с кровати полотенце и машинально понюхала. Чистое. Даже с лёгким оттенком Джейсовых духов — этот древесный, тёплый, с ноткой табака. Интересно, как оно туда попало. Наверное, постирали вместе.

Схватила сменную одежду, пару резинок для волос, носки из корзины — не пара, но уютные — и направилась в сторону ванной.

И, конечно, на полпути в дверях вырос Тоби. Босой, с растрёпанной макушкой, и с выражением лица, которое обычно у котов перед тем, как их выгоняют из коробки.

— Сел, нет, пожалуйста. Я первый, мне срочно. Я умираю. — Голос жалобный, глаза щенячьи.

— А если мы пойдём вместе? — предложила я, чуть склонив голову и изогнув бровь. — Сэкономим воду. И нервы. Планета скажет нам спасибо.

Я подмигнула и открыто улыбнулась. Он отшатнулся, как от горячего чайника.

— Мы это уже проходили! — воскликнул Тоби, отступая, но при этом сам же открыл дверь. — Только не шлёпай меня, как в том мотеле. Я ещё не забыл.

— Я не специально, — сказала я, проходя мимо и снимая футболку. — Там просто было очень мало места. Реально мало.

— Это было больно! — простонал он, заходя следом и стряхивая с себя штаны. — Ты как будто нарочно охотишься за моей бедной задницей. Ух, холодно!

Он повернул кран, и в ванной зашипела вода.

— Ты просто слишком чувствительный, Тобс. — Я бросила в него носком. — Давай быстро и по графику. У нас сегодня съёмки.

Он закатил глаза, но краешком губ всё равно улыбался.

Мы не стеснялись друг друга. Наши отношения давно перешагнули границу банальной неловкости. Это был какой-то другой уровень близости — не романтика, не флирт, а смесь доверия, привычки и того редкого ощущения, когда ты с человеком на одной волне, даже если эта волна — прилив и отлив в один день.

Мы в группе вообще редко кого-то стеснялись. За десять лет вместе мы успели увидеть друг друга в таких состояниях — что утренние похмелья, слёзы, истерики, ссоры, глупости — были скорее анекдотами, чем неловкими моментами. У нас не было тайных сторон. Только те, которые прятались в песнях — и даже тогда друг для друга они были читаемы, как открытая тетрадь с подчеркнутыми строчками.

Когда мы вышли из душа, пар ещё лениво полз по зеркалам, как сон, не желающий отпускать. Я быстро натянула чёрные джинсы с дырками на коленях, свободную футболку с логотипом нашей первой группы — ещё той, детской, до переименования — и джинсовую куртку, от которой вечно пахло сценой.

Тоби надел свои любимые кроссовки с кислотными шнурками и свитер с капюшоном. Он всегда выглядел так, будто его собирал ребёнок — в этом был шарм.

Элай уже был у двери, в наушниках и с термокружкой в руке, в которой почти наверняка был чай с лимоном. Его взгляд скользнул по нам, и он кивнул:

— Готовы?

— Почти. Джейс? — крикнула я.

— Уже в машине, как нормальный человек, — донеслось в ответ с улицы.

Мы вышли на свежий воздух — прохладный утренний ветер мгновенно привёл в чувство. Город ещё окончательно не проснулся: машины проезжали редко, улицы были залиты мягким светом, будто утро аккуратно рисовало контуры дня.

Дорога до съёмочной площадки заняла минут пятнадцать. Мы приехали к старому ангару, переоборудованному под студию. У входа — знакомые лица: гримёры, операторы, пара охранников, режиссёр, уже с папкой и кофе.

— Доброе утро, рок-звёзды, — усмехнулась ассистентка в широких штанах и хвосте, — вы на двадцать минут раньше. Это что-то значит?

— Это значит, что мы спали одетыми, — буркнул Тоби и протянул кулак для пятюни.

Внутри было всё, как всегда: провода, световые установки, чёрные тканевые ширмы, технический стол с ноутбуками и светофильтрами. Где-то на заднем плане играла демо-версия нашей новой песни — тихо, фоном.

— Мейкап — налево, переодевание — направо, — пролетела мимо нас девушка из команды, раздавая нам бейджи. — Через час первая сцена.

Я прошла к гримёрке, но на ходу всё ещё оглядывалась: этот ангар казался почти священным пространством. Здесь происходила магия — из шума, пота, споров и музыки рождалось нечто большее.

— Пахнет лаком для волос и нервами, — прошептала я себе под нос.

— Как дома, — усмехнулся Элай и пошёл в сторону света.

И в самом деле. Как дома.

Гримёрка встретила меня мягким светом зеркал и ароматом тональных кремов, лака и кофе. Всё пространство было залито рассеянным золотистым светом, как будто день ещё не решился наступить, и прятался в этих лампах.

На вешалках — заранее подобранные образы: моя чёрная кожаная куртка с серебряными шипами, узкая юбка с асимметричным краем и полупрозрачная блуза с вышивкой в виде огня. Гримёр уже стоял рядом, держа в руках кисти как оружие — точно знал, что будет вырисовывать сегодня боевой макияж, а не утренний румянец.

— Ты — лицо кадра, — сказал он строго, не дав даже поздороваться. — Должна гореть

— Тогда поджигай, — усмехнулась я и села в кресло.

Пока он колдовал над моим лицом, я разглядывала своё отражение: глаза были чуть усталыми, но ясными. Я уже умела различать — где просто недосып, а где — тревожная тень на дне зрачка. Сегодня она была. Майкл. Лео. Всё накладывалось, как аккорды без гармонии. Но я держалась. Потому что сцена — это моя исповедь.

Тоби уже врывался в соседнюю гримёрку с воплем:

— Кто украл мои штаны с молниями? Это были мои штаны, народ! Они давали мне силу!

Смех — где-то в коридоре, перекрикивающий команды ассистентов.

— Чайник кто-нибудь видел?! — донёсся голос Джейса.

— Только электрический, — буркнул Элай и сел в кресло с гитарой на коленях, пробегая пальцами по струнам. На нём была простая чёрная футболка и джинсы, но он уже выглядел как артист — потому что был им с первого вдоха утра.

Я закончила с макияжем и переоделась. Образ был огненный — в буквальном смысле. Красные акценты на губах, дымка в глазах, серебряные кольца на пальцах. Я застегнула куртку, провела рукой по волосам и глубоко вдохнула.

Когда вышла на съёмочную площадку — там уже кипела подготовка. Режиссёр махнул рукой:

— Место освободили. Камера на кране. Свет — жёлтый, как просили. Начнём с сольной сцены, Селеста, ты одна.

Они подвели меня к сцене — это был стилизованный постапокалиптический пейзаж: обломки колонн, проросшие цветами, микрофон на изогнутой стойке, чуть приглушённый свет, будто в зале рассеянный смог.

Я встала на отметку. Пальцы невольно сжались в кулак.

— Музыку, — сказал кто-то.

И она пошла. Наш новый трек — ещё незнакомый зрителям, но уже знакомый мне до дрожи. Первый куплет. Я вдохнула. Микрофон был тёплым, будто пульсировал.

Сцена началась.

И всё исчезло — тревога, утро, влажный воздух. Осталось только это: мой голос, прожигающий тишину, и тысяча глаз, которых пока не было, но я их чувствовала — как всегда.

А в голове, как эхо: «Пока ты молчишь — я пою за двоих.»

Камера двинулась плавно, словно тень, вырисовывая дугу вокруг меня. Сцена начиналась с одиночества. Я стояла одна — среди обломков, будто выжившая после бури. Свет падал сзади, прорезая дымку, оставляя моё лицо частично в тени. Как и должно быть.

Музыка медленно набирала обороты. Я подняла микрофон, и первый куплет сорвался с губ не голосом — дыханием, шёпотом, дрожью. Каждый слог — будто шаг по раскалённым углям.

На площадке стало тихо. Даже команда замерла. Слова, как будто вырванные из меня, выливались в воздух и неслись в прожекторы, рассыпаясь на тысячи искр в свете.

— Отлично, Селеста, продолжаем! — крикнул режиссёр, но будто шёпотом. Он боялся нарушить эту хрупкую химию.

Теперь — движение. Я шагнула вперёд, сцена сдвинулась: за спиной — экран с проекцией огня, медленного, почти завораживающего. Это был наш символ — не разрушения, а возрождения.

Тут же в кадре появился Элай. Его гитара резанула воздух, будто напоминая, что мы — не о нежности. Мы — как разбитое стекло: режем, но красиво. Свет перекинулся на него, прожектор мигнул.

Секунда — и на втором плане — Тоби. Он ударил по барабанам, и по полу прошла дрожь. Он выглядел так, будто сейчас начнёт махать палками как в бою. Шум, взрыв — и всё слилось в одно. Энергия. Мы. Снова вместе.

Джейс вышел последним, почти из темноты, его силуэт — длинный, точный, спокойный. Он не играл — он жил через струны, и камера пролетела мимо него, задержавшись на кольцах, на его опущенных ресницах, и — на лёгкой, почти незаметной улыбке.

Мои волосы слегка поднимались от ветра, направленного снизу. Куртка хлопала у ног. И в этот момент — будто всё стало на свои места. Этот трек был не просто новым. Он был исповедью. Проклятием. Клятвой.

Камера остановилась. Последняя нота затихла.

— Снято! — сказал кто-то из-за камер, но аплодисменты начались раньше.

Часть команды хлопала. Другие — просто переглянулись. Кто-то шептал: «Вот это да...»

Я стояла в центре сцены, с капельками пота у висков, с горлом, как после крика в пустоте — и только тогда выдохнула.

Съёмки шли до самого вечера. Камеры двигались, свет переливался, сменялись сцены — от агрессии до нежности, от хаоса до почти сакрального спокойствия. Мы были везде: в дыму, в тенях, в ярких вспышках софитов. Меняли образы, эмоции, пространство. В какой-то момент мы даже танцевали — не как хореография, а как отпечаток свободы. Громко, яростно, на пределе.

Элай ругался с оператором по поводу угла света, Тоби чуть не свалил декорацию, Джейс в какой-то момент просто сел на пол и закрыл глаза — он говорил, что хочет «почувствовать воздух». Никто не стал спрашивать, что он имеет в виду.

Я переодевалась четыре раза, красилась дважды, теряла голос и находила его снова. Была сцена, где мы должны были буквально стоять под искусственным дождём — и я дрожала, мокрая до костей, но не останавливалась. Потому что всё было важно. Всё — значимо. Не клип. Не картинка. Мы сами. Наша правда.

В какой-то момент я поймала взгляд Джейса. Он смотрел на меня чуть дольше, чем надо. Словно видел что-то, чего я в себе не замечала.

Я отвела глаза.

***

За кулисами пахло кофе, пудрой и каплями антисептика. Шум, беготня, скомканные указания, вспышки. Мы все были на нервах, но это был наш ритм. Наш привычный хаос.

К концу съёмочного дня я почти не чувствовала ног. Все были выжаты — но как будто очищены. Как после хорошего концерта. Или исповеди.

— Это будет сильно, — сказал режиссёр. — Это будет пуля.

Я молча кивнула. Пуля — хорошее слово. Особенно, если она — твоя.

Конец съёмок наступил внезапно — режиссёр хлопнул в ладони, обронил «Снято!» и тут же ушёл куда-то за декорации. Как будто это был не клип, а операция по эвакуации эмоций. Помещение стало тише, но не тише внутри.

Я стояла с промокшей прядью волос, которая упорно липла к щеке, и вглядывалась в пространство съёмочной площадки — как в карту прошедшего боя.

— Эй, ты в порядке? — Тоби подошёл сбоку, уже в сухой футболке, но с каплями воды всё ещё на ключице. — У тебя взгляд как у генерала, потерявшего армию.

— Всё нормально. Просто... — я провела пальцами по лицу. — Как будто мы сняли не клип, а вывернули душу наружу.

— Так и было. Только без тромбоцитов, но с драмой. — Он фыркнул, но добродушно. — Джейс с Элаем уже в машине. Тебя ждём.

— Сейчас. Только переоденусь.

Я пошла к гримёрке. Дверь скрипнула — знакомо, как дома. Внутри пахло косметикой, лаковыми поверхностями и чем-то моим. Остатками дня. Остатками усталости.

На столе лежала записка.

Обычный клочок бумаги, будто выдранный из блокнота. Чёрные чернила, размашистый, но аккуратный почерк.

«Я не исчез. Просто не должен быть рядом слишком долго. Береги себя. — М.»

Я стояла, держала этот листок, будто он мог обжечь. Или наоборот — согреть. Сердце сжалось. Мысли метнулись — когда, как, зачем? Он был здесь? Когда? Почему не...?

— Селеста, всё ок? — голос Джейса от двери. Он не заходил. Просто стоял, как всегда, уважая границы. Но знал, когда я не справляюсь.

— Уже иду, — ответила я, скомкав записку и спрятав в карман джинсов.

Он не стал расспрашивать. Просто дождался, пока я выйду, и пошёл рядом, как всегда.

Мы ехали домой в полутишине. Радио играло фоново, и, клянусь, в какой-то момент там проскользнуло что-то слишком знакомое. Наше. Неизданное. Утекшее демо.

— Это... — я потянулась к панели, добавила громкости, и голос в колонках стал чище, почти пронзительно знакомым. — Это же...

— Блядь, — тихо выругался Тоби с заднего сиденья, подался вперёд. — Это же он. Сел, это наш трек.

— Наша демка. — Джейс свернул на обочину, заглушил двигатель, но музыку не выключил. — Я её не выпускал. Никто не выпускал.

Я сидела, уставившись в проигрыватель. Мой голос звучал немного глуше, чем в финальной версии, с неровной интонацией в куплете. Записано в ночь, когда у меня был сорван голос. И она была только у нас.

— Кто? — выдохнула я. — Кто это слил?

— Это... утекло, Сел, — Элай тяжело выдохнул. — Вопрос в том — куда. И кто это подхватил.

— На этой версии даже Тоби ещё не записан. Это черновик, старый. — Джейс щёлкнул пальцами. — Кто-то залез. Или получил доступ.

Я всё ещё не могла отвести глаз от магнитолы. Мой голос звучал.

— Как такое возможно. никогда...никогда не было — я была в замешательстве.

Наш трек закончился и голос по радио зазвучал хрипловато, с тем самым наигранным энтузиазмом, который звучит особенно фальшиво, когда речь идёт о чём-то личном:

— ...и это была неизданная версия трека «Slow Burn» от группы Velvet Ashes — эксклюзивно в эфире нашей ночной передачи. Кто-то скажет, что это утечка, а кто-то — что подарок от самих музыкантов. Но как бы там ни было — у нас есть ещё кое-что для вас...

— «Velvet Ashes»... — я повторила название вслух, как будто оно было чужим. Хотя это было наше имя.

— Это... — Джейс резко выключил звук. — Это уже в сети. Не просто слив. Радио не играет случайности.

— И не называет это подарком, — добавил Элай, опуская голову. — Они уверены, что это разрешено. Кто-то им сказал, что можно.

— А мы ничего не говорили. — Тоби прикусил губу. — Мы даже это не записывали официально.

Я ощущала, как пустота внутри меня становится тяжёлой. Не потому, что это была ошибка. А потому, что это было намеренно.

— Кто-то хочет нас... проверить? — пробормотала я. — Или подставить. Или...

— Или втереться, — Джейс мрачно глянул в окно. — Или сказать: «Я могу вас взять, даже если вы молчите».

Я кивнула. Внутри будто щёлкнуло что-то старое и знакомое. Как в те дни, когда я впервые услышала голос Лео в коридоре студии.

— Значит, это игра? Хорошо.

В следующий момент я уже доставала телефон.

— Я знаю, кто мог иметь копию. И я знаю, кому я хочу позвонить.