Кровавые глаза
С момента, как младенец закричал, мир вокруг замер. В родильной палате, освещённой мягким золотистым светом, мать сжимала новорожденного, глядя в его бездонные, кроваво-красные глаза. Эти глаза не отражали ни страха, ни растерянности — только глубокую, первородную силу, которую невозможно было объяснить.
— Он... не герой, — произнёс отец, стоя в тени. В его голосе звучал не страх — отвращение.
Залия, мать, прижала младенца к себе сильнее.
— Мы сделаем всё, чтобы он вырос нормальным, — прошептала она, но её губы дрожали. И в голосе звучало сомнение.
Феликс рос в доме, где свет исходил не только от ламп, но и от самих людей. Его мать светилась в прямом смысле — её аура лечила, согревала, вселяла надежду. Отец одним движением руки мог согнуть металл или заставить землю дрожать. Айра — младшая на три года, но уже любимица всей нации, — в семь лет заморозила пожар в небоскрёбе.
А он... мог лишь смотреть. Смотреть так, что взрослые отворачивались, а дети плакали. Его глаза — вечный повод для неловкости и страха. Его силу — влияние на волю — сочли неприемлемой. Ни один герой не должен подавлять другого, говорили они.
— Надень линзы, Феликс, — говорила мать каждый раз перед выходом из дома.
— Ты не должен смотрел на людей так, — добавлял отец. — Они не должны страдать из-за твоего взгляда.
Он молчал. Слов становилось всё меньше. Только внутри всё крепче росла буря.
Каждую ночь он сидел перед зеркалом. Смотрел в глаза себе — в эти проклятые, чужие, непринадлежащие герою. Он вглядывался, надеясь найти там хоть намёк на принадлежность — к семье, к миру, к будущему.
Но видел лишь себя. Одинокого, отвергнутого — и всё более опасного.