2.26.
ЧОНГУК
Прилетев, я больше не пытался дозвониться до Ли.
Я знаю свою правду.
Даже если я сошёл с ума.
Я еду к своей любимой женщине, кем бы она не была.
Я еду к своей дочери, чьей бы она не была.
Они мои.
Всегда были.
И всегда будут.
По дороге заезжаю домой и звоню госпоже Хевон. Она сразу берёт трубку.
– Я знаю, кто такая Пранприя. Где она? – Хриплю, не узнавая свой голос.
– Здесь, в лагере, – она не спрашивает, о чём я.
Она знает.
Кладу трубку.
Не сбежит.
На спидометре стрелка заваливается на правый бок. От ветра срывает скальп. Лицо разрывает.
Но мне плевать.
В этом мире для меня имеет значение только одно.
Жива.
Останавливаю машину, оказавшись в густом пыльном облаке.
Чувствую скрип песка на губах, зубах. Вытираю рот, сплёвывая грязь и жадно глотая воду из завалявшейся бутылки под засохшими цветами на переднем сиденье.
Вижу Лиен с госпожой Хевон.
Малышка бежит ко мне, пока её бабушка пытается увеличить скорость колёс на своей коляске.
Я полюбил её с первого взгляда в самолёте, как только увидел.
Вдыхаю запах её кудряшек, не разбирая слова в её верещании.
Как я сразу не увидел в ней её мать?
Она же вылитая Лиса.
Госпожа Хевон боится смотреть на меня. Глаза опухшие от слёз.
– Где она?
– В танцевальном зале. Она снова танцует, Чонгук.
– Вы ей сказали? Она знает?
– Нет. Но она ждёт тебя. Чонгук, пожалуйста... – не даю ей договорить.
Это только наше с ней дело.
Советчики нам не нужны.
Нежно целую щёки Лиен и говорю, что скоро вернусь, обещая вместе искупаться, а потом поехать за подарками. Она хлопает в ладоши и, радостная, тянет бабушку к озеру.
Чем ближе подхожу к танцевальному залу, тем сильнее клокочет сердце.
Тем тяжелее каждый шаг.
Тем острее всё режет в горле.
Захожу.
Она спиной ко мне показывает детям сложное движение. Она крутится на одной ноге и застывает при виде меня.
Кровь отливает от её лица. Тысячи оттенков чувств пробегают по нему.
Как я мог не видеть, что она Лиса?
Моя Лиса!
Она распускает детей и остаётся стоять на месте.
Смотрим друг на друга, тяжело дыша.
– Каждый день, стоя у твоей могилы, я убеждал себя, что это конец. Что тебя больше нет. Знаешь, я так и не принял это. Для меня ты всегда была жива, – она вздрагивает, жалобно заскулив, как от удара хлыстом.
Надвигаюсь на неё. Она упирается спиной в зеркало, а потом руками в мою грудь.
Пытается отодвинуть меня, спрятаться, бегает глазами по залу, но бежать некуда.
Отодвигаю волосы с родного лица, освобождая от них лоб, видя его впервые так чётко, так ясно. Подушечками пальцев ощупываю тончайшие невидимые следы от шрамов.
– Глупая, ты думала, я смогу жить без тебя? Лиса, пять лет! Пять грёбаных лет!
Она всхипывает и на какую-то секунду мне хочется её ударить.
Наотмашь.
За украденные годы нашей жизни.
И следом биться головой о зеркала сзади неё. Причинить себе такую физическую боль, чтобы вытащить застывший в недрах тела ор.
Только сейчас меня в полной мере настигает осознание, что мы натворили.
Но эти глаза с застывшими в них слезами раскаяния, они вырывают меня из пекла, выбрасывают белый флаг надежды и огнетушителями усмиряют пламя боли.
– Гук...
Пальцы, упирающиеся в мои плечи, начинают сминать их вместе с тканью футболки. А потом она прячет своё лицо у меня на груди и начинает рыдать.
Громко, протяжно.
Воет по-волчьи.
Содрогается. Я прижимаю её к себе, забираю всю её боль, впечатываясь в неё всем телом, сливаясь в одно неделимое целое.
– Гук, прости. Я хотела всё рассказать, признаться, но ты уехал... Лиен, она...
– Она моя. – Рычу в ответ, заглушая страшное признание.
Не хочу, чтобы она произносила поганое имя, переживая снова тот ужас, и кидая страшные слова мне в лицо.
– Клянусь, я никогда не произнесу имя её биологического отца и всегда буду считать её своей.
Лиса отстраняется от меня, заглядывая в моё лицо и произносит слова, которые я не хочу слышать, вопрос, на который я не хочу отвечать вслух, оскверняя этот момент.
– Какого биологического отца?!
– Моего отца. Это ведь его дочь? Чон Ховона?
Если она хочет разрушить последние тайны между нами, что ж, мы вместе, рука об руку, сделаем это.
– Она твоя. Твоя дочь, Чонгук. Твой отец... Он не успел... Лиен... Она твоя. У меня никогда никого не было, кроме тебя, – мои руки падают, и я начинаю пятиться от неё.
Но Лиса обхватывает моё лицо руками и повторяет эти два слова снова и снова, оставляя только их внутри моего сознания.
«ОНА ТВОЯ».
Разве может быть правдой то, о чём я так отчаянно мечтал, чувствуя необъяснимую связь с Пранприей, с её дочкой, с этим кудрявым ангелом, что я хотел выкрасть у Ли?
Она...
Моя?!
– Прости, прости меня.
Лиса вытаскивает меня из оцепенения своими губами, осыпая ими всё лицо, шею, тело сквозь одежду.
Но я по-прежнему глохну, собираю себя по кускам.
– Я думала так будет лучше, а когда узнала, что беременна, хотела рассказать правду, что жива, что у нас будет ребёнок, но узнала о Соён и вашем ребёнке... И закрыла окончательно эту дверь. Я так ненавидела тебя, потому что любить было невыносимо. Прости меня... Умоляю, ответь же что-нибудь.
– Лиен... Она моя?
Дочь.
У меня есть дочь.
Наша дочь.
Как такое возможно?
Но я верю Рапунцель.
Где-то глубоко внутри, я знал это.
Не могло быть иначе.
На слове «дочь», которое теперь я воспринимаю как самое прекрасное слово в мире, тело наполняется лёгкостью, становится невесомым.
Я окончательно избавляюсь от оков прошлого.
– Я мечтал, чтобы она была моей дочерью, увидев тебя в самолёте. Не зная, кто ты. Рапунцель... Я держал свою дочь на руках... Я видел её первые шаги...
– Ты видел её раньше...
Что такое она несёт?!
Чего ещё я не знаю?!
– Когда?!
– Тогда в роддоме, ты был с Соён и Ликси. Я пришла на осмотр перед родами и услышала твой голос... – Она начинает всхлипывать с новой силой, а потом начинает хохотать, как безумная. – Я пыталась сбежать, боялась, что ты узнаешь меня, я ведь сделала пластику только после рождения Лиен... Я упала, а ты поднял меня. От стресса у меня отошли воды. Ты не видел её рождения. Но ты был рядом в тот день... За несколько часов до её рождения.
Теперь из меня вырывается истеричный смех.
Вот и скажи мне кто, что судьбы не существует!
Лиса смотрит на меня выжидающе, боязливо, вжимая голову в плечи и не понимая, чего от меня ожидать.
Она не знает главного.
Я видел свою дочь.
ВИДЕЛ.
– Я столько раз вспоминал эту беременную. Она не выходила у меня из головы...
Я достаю телефон и ищу фотографии, которые сделал в родильном отделении сквозь стекло стерильной комнаты, в которую меня не пустили.
Показываю снимки Лисе, которая, не моргая, смотрит то на них, то на меня.
– Я был там, в родильном отделении. Искал странную беременную, хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Спрашивал у врачей, как прошли роды. Не знаю, зачем, но попросил дать посмотреть на ребёнка. Я смотрел на новорождённую малышку и шептал «ангел». Это же абсурд хранить фото чужого ребенка. Сколько раз я хотел их удалить. Меня непреодолимо тянуло к этой девушке. К её ребёнку. Как бы странно это ни было. И я видел свою дочь спустя несколько часов после её рождения. Меня ты смогла вышвырнуть из своей жизни. Но себя из моей нет. Что же мы натворили, Лиса?!
ЛАЛИСА
– Ты меня теперь ненавидишь, да? Не хочешь знать? Я пойму, если это так
Я устраиваю бомбардировку вопросами, потому что не могу разгадать его эмоции, застывшие на лице.
Внутри поселяется дичайший страх, что он, узнав об Лиен, не сможет меня простить.
– Нет, не пойму! Не хочу понимать! Мы столько пережили! И если ты до сих пор любишь Лису... Или Пранприю... Я буду любой для тебя... Кем захочешь... Что будет с нами дальше? Тебе нужно время подумать обо всём?
Он облокачивается руками о зеркала позади меня и слегка отстраняется, увеличивая расстояние между нами.
Пристально всматривается в моё лицо. Словно впервые видит его, сопоставляя данные о двух девушках, пометивших собой его жизнь.
Но не отвечает на мои вопросы.
– Я вчера подала документы на смену имени!
Бросаю ему ещё один аргумент, отчаянно цепляясь им за его чувства, которые он прячет от меня.
Еще пару минут назад он говорил о «нас», а сейчас становится таким отрешённым, задумчивым, что я готова распластаться у его ног и не вставать, объявив забастовку-голодовку, что угодно, пока он снова не посмотрит на меня с горящими от любви глазами.
– Я больше не буду Пранприей! Я снова стану Лалисой, Гук. Да не молчи же ты!
Начинаю колотить кулаками по его груди, потому что нет сил выдерживать его молчание.
– Ты поторопилась с именем, Пранприя.
Он ведёт рукой по моей голове и, спускаясь к основанию шеи, сжимает мои волосы в кулак так, что у лба натягивается кожа.
Мне немного больно. Но это приятная боль.
Я позволяю ему тянуть волосы назад, не сопротивляясь и поднимая подбородок вверх, открывая доступ к губам, которые изнемогают от желания насытиться им.
– Почему? – Проговариваю еле слышно.
– Потому что одного имени мало. Пора вернуть твою настоящую фамилию.
Отказываюсь слышать в его словах двусмысленность, которую можно перевести по-разному.
Мне нужна конкретика.
От выбора фамилии, я так понимаю, зависит его решение по нам.
– Манобан? – Затаив дыхание, жду ответ.
– Чон, – нервно сглатываю и начинаю трястись всем телом от зашкаливающих эмоций.
Чон?
Значит он меня всё ещё любит?
Гук придвигается ближе к моему лицу, как хищник, который готовится к прыжку.
И я к нему готова.
Я хочу стать его добычей.
Пожизненно. Безлимитно. Безвозвратно.
– Ты Чон, Лиса. И всегда ею будешь.
И в следующее мгновение он окончательно ставит точку, впиваясь в меня ртом.
Чон Чонгук целует свою Чон Лалису, разбивая оголодавшими губами, подчиняющим языком, кусающими зубами остатки моих сомнений.
Вложив в свой поцелуй всю силу своей безумной, всепоглощающей любви.
Грубо. Наказывающе. Плотоядно.
Срываясь с цепи всех наших демонов лжи и ошибок.
Оставаясь собой.
Лучшим мужчиной на земле.
Моим бесстрашным, сильным вожаком-волком.
Что готов выгрызть своё у каждого, кто встанет на его пути.
Защищать свою стаю до победного.
Не натягивая на себя маску пушистого зайки.
Нет.
Он волк.
Дикий. Необузданный. Разящий.
Он мой волк.
Мой.
И в этой вселенной и в любой другой нет больше силы, способной нас разлучить.
– Я привёз тебе подарок, Чон Лалиса.
Он отрывается от меня, а я хочу кричать, визжать, прыгать на месте от ликования, а потом извиваться под ним во всех мыслимых и немыслимых вариациях тела.
– Он давно тебя ждал.
Гук достаёт что-то из кармана джинсов, от чего у меня гулко ухает внутри.
Я знаю, точнее так, догадываюсь, что спрятано в его кулаке.
Он раскрывает ладонь и, не спрашивая моего согласия, надевает на безымянный палец руки кольцо с аккуратным камнем, сверкающим при свете софитов в танцевальном зале.
Оно идеально подходит мне по размеру, словно создано по точным меркам.
От этого момента стук сердца становится одним большим протяжным гулом, отдающим в каждой клеточке ощущением, осознанием, принятием счастья.
Это слово какое-то диетическое. И не может в полной мере отразить происходящего у меня внутри.
Я тянусь к щеке Гука рукой, всё ещё не веря в реальность происходящего.
Если это сон, то я отказываюсь просыпаться.
Мы не половинки друг друга.
Мы оба целые.
Но эти два целых становятся чем-то больше, когда они добровольно сдаются чувствам и снимают короны своего «эго» и готовы быть по-настоящему ВМЕСТЕ.
Разделить друг с другом всё, до последнего вздоха.
– Я согласна.
Зачем-то говорю это вслух, вызывая лёгкую улыбку на губах Чонгука, которые так и тянет целовать ещё и ещё.
– Ты сказала «да» пять лет назад. Как ты говоришь? Всегда можно передумать? Не в этом случае. Ты всегда была, есть и будешь Чон.
Согласно киваю и оборачиваюсь на шум сзади, оставаясь в объятиях мужа, и вижу Лиен.
Она вбегает в зал и на какое-то мгновение нерешительно застывает при виде нас.
Я поворачиваюсь всем телом к ней, чувствуя спиной жар от прилипшего ко мне Гука. Беру его за руку, ободряюще сжимая.
– Лиен, – вырывается у Чонгука, разливаясь по мне терпким какао со вкусом розового перца и кардамона.
Шмыгаю носом.
Хочу что-то сказать дочери, но рот отказывается говорить.
Мы одновременно присаживаемся и тянем руки к нашей малышке, которая задумчиво нас рассматривает и что-то обдумывает в своей голове.
– Беги же к нам.
Ей не требуется повторное приглашение. Она бросается в наши объятия.
Чонгук сжимает нас обеих, от чего Лиен хихикает и визжит.
– Ты плачешь? – Удивлённо спрашивает дочка у Гука, и я замечаю две влажные дорожки на его щеках.
– Плачу, малышка.
Он смотрит на дочь с таким обожанием, что мой подбородок предательски дрожит, говоря громче сдерживаемых слёз.
– Разве волки плачут?
– Только когда счастливы. Когда рядом их волчица и когда держат на руках своего любимого волчонка...
Лиен внимательно смотрит на Гука, потом на его руку с волчьей татуировкой.
Вижу, как она анализирует сказанное, а моё сердце из мышечного органа становится тёплой лужицей с солёным привкусом.
Уголки губ дочки вздрагивают в робкой улыбке.
– Ты хочешь быть моим папой?
– Я и есть твой папа, малышка. И я тебя так сильно люблю, – он зарывается в её кудряшки и замирает, прижимая к себе.
Его плечи дрожат. Как и мои.
Мой сильный, жёсткий, бесстрашный волк, что когда-то обманчиво пугал меня своими острыми клыками, вернул себе свою стаю.
***
С кольцом на пальце и ванильной посыпкой на оттаявшем сердце наблюдаю с берега за двумя Чонами, отцом и дочерью.
Они хлюпаются в озере, как ненормальные, не обращая внимания на ледяную воду. У обоих синие губы, зубы стучат, кровь играет по телу, но они упорно отказываются выходить из воды.
Моржи!
Чокнутые!
Мои.
– Гук, она задубела уже, простынет! И ей пора спать!
Только эти доводы приводят новоиспеченного отца в чувство.
Он не отвечает мне.
С момента наших признаний и сцены с Лиен, он всё своё внимание посвящает ей. И только ради этой юной леди я готова отойти на второй план.
На ночной сон Лиен едет на широких плечах Гука, размахивая полотенцем, как шашкой.
Я не могу оторваться от вида на его спину, крепкие ягодицы в купальных шортах, от чёрных рисунков, поселившихся на его теле, но для порядка ворчу, чтобы моя рыбка срочно вытиралась.
Они делают вид, что не слышат меня, и продолжают вести свою игру, в которую меня не берут.
И пусть!
Смеюсь.
Наблюдаю за ними и хочу навсегда запомнить этот момент.
И многие другие.
У нас вся жизнь впереди.
Мне приходится уйти к ребятам из отряда, проверить, что все готовы к отбою, а когда я возвращаюсь к своей комнате, беспокоясь, как бы малышка не уснула в мокрых трусиках, вижу, что они сохнут на бельевой верёвке на улице.
От таких простых деталей его отцовства меня бросает в дрожь.
И она усиливается, когда я вижу, как эти двое спят в обнимку под одним одеялом, забыв выключить лампу на прикроватной тумбочке. Между ними - медвежонок Лиен. Куда без него. Рядом с кроватью на полу - наша любимая книжка про свинку-балеринку.
В комнате так пахнет счастьем, что меня распирает изнутри.
Этот запах ни с чем не перепутаешь.
Я так и стою, засмотревшись на них, пока Чонгук с закрытыми глазами, не заставляет меня вздрогнуть от своего шёпота.
– Так и будешь подсматривать? Или присоединишься?
Подхожу на цыпочках. Сажусь на пол у кровати. Целую Гука в плечо и льну к нему всем телом. Он показывает жестом на противоположный край кровати.
Послушно иду к ним на узкую для нас троих кровать.
Чонгук лежит в свежей футболке. Из-под одеяла торчат сухие шорты.
Когда он успел переодеться?
Я же решаю сделать вид, что мне жарко и скидываю с себя всю одежду, оставаясь в нижнем белье.
Ловлю его возбуждённый взгляд с хитринкой.
Многообещающий. Пожароопасный. Будоражащий кровь.
Мне жарко, но я забираюсь к ним под одеяло.
Лиен лежит между нами, прижимаясь к отцу.
Я обнимаю их обоих.
Гук следует моему примеру и кладёт руку поверх Лиен мне на спину, слегка поглаживая её пальцами.
– Я. Тебя. Люблю.
Наконец-то я могу сказать ему в открытую то, что чувствую.
Его взгляд темнеет.
– Врёшь.
Знаю, что так легко выбросить из памяти годы страданий он вряд ли сможет, но я готова и к этому.
Малышка начинает недовольно морщиться и шевелиться. Нам приходится затаиться.
Нам так много нужно друг другу сказать.
За многое попросить прощение.
– Ты можешь идти, я посплю с ней.
Отрицательно кивает из стороны в сторону головой.
– У меня есть дочь.
Вижу, что он до сих пор переваривает эту новость.
– И сын, – добавляю я.
Он на мгновение застывает.
– И сын, – повторяет Гук, не отказываясь от статуса отца для своего брата.
Мой благородный мужчина или не готов пока рассказать мне правду о Ликси, или не планирует и вовсе.
В этом весь Чонгук.
Он мало говорит.
Но много делает.
И каждый его поступок громче любых обещаний, признаний, извинений.
Но я не хочу оставлять между нами ни одну тайну.
– Я знаю, кто его отец. Мне рассказала Соён. Мне так жаль, что всё так произошло. – Слегка поднятая бровь выдаёт его удивление от услышанного. – Больше никаких тайн.
– Никаких тайн.
Гук выбирается из-под одеяла, когда Лиен перестаёт реагировать на наш шёпот, подаёт мне руку и помогает встать.
Я жду, что он начнёт меня обнимать, целовать, но вместо этого он зачем-то берёт телефон и набирает мой номер, сам же отвечая на свой звонок.
Наблюдаю за его манипуляциями, ничего не понимая.
– Радионяня.
Он показывает на телефон и тянет из комнаты, только тогда я соображаю, что он что-то замыслил и сделать это хочет не в одной комнате с ребёнком.
Включенная громкая связь оповестит нас, если дочка проснётся.
Мой муж гений.
Я так долго называла дядю Джунхо мужем, что сакральное значение этого слова потеряло первоначальный смысл.
И сейчас он наполняется с новой силой.
Одеваюсь. И мы молча идём в спальню к Гуку, держась за руки.
Между нами хоть и был секс, но сейчас меня обуревает смятение, как в первый раз.
Это странно.
Ладонь влажная, хочу вырвать её из руки Чонгука, но он лишь крепче её сжимает, чувствуя моё волнение.
Я запинаюсь на ровном месте.
Тело впадает в ступор и становится ватным.
В комнате Гук не выключает свет. Задёргивает шторы.
И поворачивается ко мне. Он надвигается на меня огромной, всепоглощающей массой. Под его взглядом плавлюсь и рассыпаюсь на части. Позволяю себя раздеть.
Стою перед ним обнажённой, замирая от того, что он собирается со мной сделать.
Он не набрасывается на меня, как я того ожидаю, а внимательно исследует руками, как доктор широкого профиля, ощупывая тело мягкими невесомыми прикосновениями.
Ласкает сначала виски и щёки, и от этих простых движений я уже возбуждаюсь, чувствуя, как скапливается жар внизу живота.
Вижу, как его тянет прикоснуться ко лбу, но он словно не решается. Беру его руки в свои и кладу их на место, где уже не видно шрама, но мы оба помним его.
От прикосновения ко лбу вздрагиваем оба.
Гук снимает с моих волос резинку, расправляя их по плечам и спине, поднимает резинку к моим глазам, а потом разворачивает меня к себе спиной и заводит за неё мои руки. Надевает резинку на запястья рук, как наручники, показывая, кто тут будет главным.
Поворачивает к себе. Ловлю его взгляд на моей груди и рапирах-сосках. Но он спускается к ним только после «осмотра» шеи и ключиц, заставляя меня подрагивать в ожидании продолжения.
Проводя плавные круги по налившейся груди, он на ней не задерживается, а спускается к шраму на животе и встаёт на колени, оставаясь полностью одетым. Он исследует его сначала руками, затем губами, попутно гладя меня по ягодицам, слегка касаясь пространства между ног. Целует низ живота и обрывает начатое.
Я начинаю семенить ногами и протестовать, когда он встаёт и отстраняется от меня, чтобы рассмотреть в полной мере.
– Так не пойдёт, Гук, – освобождаюсь от резинки-наручников и начинаю снимать с него футболку.
– Муж, – поправляет он меня.
– Муж, – покорно вторю его словам эхом.
– Жена, моя жена, – он берёт моё лицо в ладони.
Его нежность обезоруживает мой напор и желание вобрать его в себя прямой сейчас.
– Ты вернулась за мной, как и обещала в своих смс. Ты отправляла их, думая, что я смогу когда-нибудь забыть тебя?! Глупышка-Рапунцель, я никогда тебя не забывал.