18. Глава "Слёзы под дождём"
Март вцепился в город когтями оттепели и порывистого ветра. Зима, еще недавно белая и монолитная, теперь напоминала изъеденное молью одеяло – грязно-серые сугробы оседали по краям тротуаров, обнажая прошлогоднюю листву, смятые стаканчики и потрескавшийся асфальт. Воздух гудел от влаги, насыщенный запахами, которые долго дремали под снегом: острый дух мокрой земли, кисловатое дыхание гниющих стеблей в палисадниках, едкая городская пыль, поднятая ветром. Город сбрасывал ледяные оковы. Крыши плакали серебряными нитями капели, создавая под карнизами хрустальные колодцы. На проводах, еще вчера обвитых инеем, теперь качались воробьи, оглашая переулки дерзким чириканьем, похожим на звон разбитого стекла.
Весна приходила не картинным цветением, а борьбой. Солнце, бледное и робкое, лишь изредка пробивалось сквозь плотную пелену облаков, окрашивая город в акварельные тона серого и выцветшей охры. Но его намека хватало, чтобы жизнь проросла сквозь асфальт. На голых ветках старых кленов, выстроившихся вдоль проспекта, набухали почки – крошечные, липкие, цвета ржавчины. Они казались хрупкими сокровищами, спрятанными от еще возможных заморозков. В скверах, где неделю назад дети лепили снеговиков, теперь стояли лужи-озера, отражающие хмурое небо и фасады домов с облупившейся штукатуркой. Горожане сбрасывали тяжелые пуховики. Пальто и куртки стали светлее, но подолы брюк были неизменно темными от растаявшей снежной каши на тротуарах. Лица, привыкшие к морозному румянцу, теперь казались усталыми и размытыми. Люди спешили, прячась от порывов ветра, несущего то ледяную иголку дождя со снегом, то неожиданно теплую, почти летнюю влажность.
Сам город дышал оттаивая. От теплотрасс поднимался густой пар, клубясь над решетками и растворяясь в сыром воздухе. Гул машин на мокром асфальте звучал глуше, приглушенно, перемешиваясь с плеском воды под колесами и пронзительными криками чаек, вернувшихся к реке. Окна домов, запотевшие изнутри, отражали серый свет дня и редкие вспышки фар. На балконах появились первые признаки жизни – кто-то вывесил на просушку коврик, кто-то выставил горшок с перезимовавшей геранью, все еще чахлой, но упрямо тянущейся к скупому солнцу.
Эта весна была не просто сменой сезона. Для Хиро, стоявшего у окна своей скромной квартиры и наблюдавшего, как капли дождя сливаются в ручейки на стекле, она ощущалась как внутренний сдвиг. Внешний мир пробуждался от долгого сна, освобождался от оков, обнажая под снегом и грязью что-то новое, не всегда красивое, но живое. Так и в его душе, скованной холодом потери и непонимания, начиналось таяние. Сквозь наст памяти и обиды пробивались ростки осознания, болезненные и неотвратимые. Скоро ему предстояло разгребать прошлогодний мусор своих чувств, смотреть в лицо боли отвержения Юной и находить в этом хаосе оттаивающей души семена того, что он чувствовал к ней на самом деле – чувствовал тогда, во время той странной, искусственной, но такой настоящей для него "супружеской практики".
Голос Сины, мягкий, но настойчивый, донёсся из-за двери: «Хиро? Обед готов. Не заставляй суп остывать». Звук вырвал его из созерцания серого, плачущего стекла, где капли, сливаясь в ручейки, рисовали абстрактные карты его тоски. Он вздохнул, ощущая, как влажный холод, исходящий от окна, пропитал даже воздух комнаты. Отвернувшись от мартовской хмари, он сделал шаг к выходу.
Его путь лежал мимо книжной полки – невысокого, старого стеллажа из тёмного дерева, занимавшего угол между дверью и шкафом. Полка была его личным архивом, хранилищем не только знаний, но и осколков прошлого. Учебники по экономике и праву стояли плотными, скучными рядами. Несколько фолиантов по истории архитектуры – след увлечения, давно заброшенного. Тома классиков, купленные по скидкам в букинистическом, их корешки слегка выцвели. И вот, в самом центре, на уровне глаз, будто на пьедестале, стояла Она.
Книга.
Небольшая, в твёрдом переплёте цвета морской волны, чуть выцветшем по краям. Название было вытиснено серебристой фольгой, почти стёршейся от частых прикосновений: «Сто лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса. Подарок. Подарок от Юны.
Рука Хиро непроизвольно замерла в воздухе, не дойдя до дверной ручки. Весь шум города – шлёпанье воды по подоконнику, завывание ветра в вентиляционной решётке, приглушённый гул трафика – отступил, сменившись нарастающим гулом в ушах. Взгляд прилип к корешку, будто к магниту. Он подошёл ближе, шаг за шагом, словно к краю обрыва.
Пыли на ней не было. Он сам, машинально, протирал полки на прошлой неделе, старательно обходя это место, но все равно смахнув невидимую пылинку с её верхнего среза кончиком пальца. Теперь он стоял вплотную. Видны были мельчайшие детали. Тонкая сеточка царапин на глянце переплёта – следы небрежного ношения в сумке, возможно. Слегка мятый уголок нижней обложки – память о падении? Или о том, как её слишком резко закрыли? Он знал каждую эту микро-деталь, как знал линии на своей ладони.
Пальцы сами потянулись к ней. Прикосновение к переплёту было прохладным, гладким, но не безжизненным. Оно несло в себе отзвук тепла её рук, державших её когда-то. Он осторожно извлёк книгу с полки. Вес был знакомым, успокаивающе-умеренным в ладони. Запах. Он поднёс её ближе к лицу, закрыв глаза. Не просто запах старой бумаги, пыли и клея. Был в нём едва уловимый, почти призрачный шлейф её духов – лёгких, цитрусовых, с оттенком чего-то зелёного и холодного, как весенний дождь. Или это память дорисовывала аромат? Запах новогодней ночи: хвоя, мандарины, шампанское, и этот её, особенный, неуловимый шлейф, смешавшийся со всем этим.
Он открыл книгу. Бумага страниц, чуть пожелтевшая по краям, шуршала под его пальцами, звук был тихим, интимным, шелест прошлого. На форзаце, в правом верхнем углу, её почерк. Чистый, аккуратный, с лёгким наклоном вправо, чернила – насыщенная синь, чуть выцветшая со временем. Надпись, короткая как выдох:
"Хироши,
Спасибо за терпение. За этот год.
Пусть Макондо научит тебя чудесам.
С Новым годом.
Юна."
"31.12."
Дата. Последний день года. Последний день их «практики» как официальной пары. За несколько недель до её решения перейти к Куперу. «Спасибо за терпение». Эти слова ударили его сейчас с новой силой, острой и горькой. Терпение? Терпение к чему? К её замкнутости? К её необъяснимым сменам настроения? К её молчанию, когда ему хотелось кричать? К её отстранённости, которая ранила сильнее ссор? Он тогда воспринял это как формальную благодарность. Теперь же они читались как признание в его выдержке, которой, возможно, ей самой не хватало. Или как намёк на бремя, которое он для неё представлял?
«Пусть Макондо научит тебя чудесам». Ирония судьбы. Макондо – город, обречённый на одиночество и забвение. Какие чудеса она ему желала? Чудеса забытья? Или чудеса понимания, которых так не хватало им обоим?
Он провёл пальцем по буквам её имени. Чернила не стёрлись, не размазались. Они были такими же чёткими, как и в ту ночь, когда она протянула ему аккуратно завёрнутый томик, избегая прямого взгляда, её щёки слегка порозовели от шампанского или от смущения. Он помнил, как тепло было у него внутри тогда, от подарка, от её присутствия, от иллюзии, что всё сложится. Помнил шум вечеринки за дверью кухни, где они стояли вдвоём на мгновение, запах её волос…
Стопка страниц под его большим пальцем разом перелистнулась с шелестящим вздохом, открыв случайное место где-то в середине. Его взгляд упал на строку: «…он понял слишком поздно, что невозможно победить одиночество любовью, потому что одиночество — это чувство, которому не нужны причины…».
Мурашки пробежали по его спине. Холодный сквозняк из-под окна или ледяное прикосновение прозрения? Он резко захлопнул книгу. Звук был громким, как выстрел в тишине комнаты. Пыль, невидимая до этого, взметнулась в луче тусклого света из окна.
Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он стоял, сжимая в руке этот маленький, тяжелый кирпичик прошлого, этот символ всего, что было потеряно и всего, что он не мог отпустить. Запах её духов был уже неуловимым, вытесненным запахом старой бумаги и собственного страха. Страха перед этими воспоминаниями, перед этой болью, перед необходимостью разобрать эти «руины», о которых он думал у окна.
— Хиро? Все в порядке? — голос Сины прозвучал ближе, настороженно. Она, видимо, подошла к двери его комнаты.
Он вздрогнул. Быстро, почти по-воровски, сунул книгу обратно на её центральное место на полке, поправил уголок, чтобы она стояла ровно, идеально. Отдернул руку, как от раскалённого железа.
— Да! Иду! — голос сорвался, звучал неестественно громко в тишине. Он сделал глубокий вдох, пытаясь прогнать ком из горла и холод из грудины. Запах супа, доносившийся из кухни, казался чужим и неаппетитным. Он отвернулся от полки, от морской глади переплёта, хранившего океан его невысказанных чувств и неразгаданных загадок Юны. Осталось лишь несколько шагов до двери, до кухни, до Сины, до настоящего. Но он чувствовал, как тень Макондо, тень одиночества и невыплаканных слёз, неотступно следует за ним, сливаясь с серым мартовским светом и стуком дождевых капель по стеклу. Прежде чем собраться и идти к цели, ему предстояло утонуть в этом дожде прошлого.
Кухня встретила Хиро волной густого, обволакивающего тепла и ароматом, резко контрастирующим с холодом его комнаты и влажным дыханием улицы. Пахло наваристым бульоном с нотами лаврового листа, кореньев и чем-то домашним, уютным – возможно, свежеиспеченным хлебом, который Сина иногда покупала у пекарни за углом. Воздух был слегка затуманен паром, поднимавшимся от кастрюли на плите. Стол, покрытый простой скатертью в мелкую синюю клетку, был уже сервирован. Две глубокие керамические миски дымились аппетитно, рядом лежали ложки из нержавейки, сверкавшие чистотой, и стояла деревянная хлебница с нарезанным багетом. На подоконнике над раковиной, запотевшем от контраста температур, стояла скромная вазочка с тремя веточками вербы – первые пушистые «котики» уже набухли, отдавая едва уловимым запахом весны и сырой коры.
Сина стояла у плиты, снимая фартук. Она повернулась, и её лицо, обычно спокойное и открытое, сейчас отражало легкую озабоченность.
— Наконец-то, — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение.
— Я уже думала, ты уснул у окна под шум дождя. Суп остывает.
Хиро кивнул, стараясь придать лицу нейтральное выражение. Следы внутренней бури, поднятой книгой, еще жгли изнутри, но он пытался их заглушить.
— Извини, — пробормотал он, оттягивая стул. Дерево скрипнуло о линолеум. — Задумался.
Он сел, взгляд невольно скользнул по поверхности стола, избегая её глаз. Его пальцы слегка дрожали, когда он взял ложку. Он сжал её крепче, надеясь, что она не заметит.
— О чем? — Сина села напротив, её движения были плавными и уверенными. Она взяла ложку, аккуратно зачерпнула суп – прозрачный бульон с тонкой лапшой, кусочками курицы и яркими кружочками моркови. — О весне? Или о том, что завтра понедельник? — Она слегка усмехнулась, пытаясь разрядить атмосферу.
Хиро последовал её примеру, поднеся ложку ко рту. Горячий бульон обжег губы, но это ощущение было почти благодатным – оно отвлекло, приземлило.
— Обо всем понемногу, — ответил он уклончиво, чувствуя, как тепло супа растекается внутри, но не достигая того ледяного комка, что засел под грудной клеткой. — Погода… она странная сегодня. То дождь, то выглянет солнце на минуту.
— Мартовское ненастье, — согласилась Сина, дуя на ложку. Её взгляд был внимательным, изучающим. Она заметила его рассеянность, бледность. — Ты точно не простудился? У окна стоял долго, а там сквозняк.
— Нет, нет, — поспешно ответил он, делая вид, что увлечен едой. Лапша была мягкой, курица нежной, но вкус казался приглушенным, словно он ел через вату. Он сфокусировался на звуке – тиканье старых часов на стене, мерное шуршание её ложки о керамику, завывание ветра за окном. — Просто… весна. Навевает мысли.
Сина наблюдала за ним через струйку пара, поднимавшуюся от её миски. Её глаза, карие и спокойные, были полны немого вопроса. Она не была навязчивой, но чувствовала его отстраненность.
— Мысли бывают разные, — заметила она осторожно, отламывая кусочек хлеба. Хруст корочки прозвучал неожиданно громко. — Хорошие, плохие… запутанные.
— Запутанные, — подтвердил Хиро, глядя в свою миску. Отражение тусклого света в бульоне казалось искаженным, как его собственные чувства. Он вспомнил надпись Юны. «Спасибо за терпение». Какое терпение? Терпение к чему? Кому он был нужен с таким терпением?
Неловкое молчание повисло между ними, наполненное только звуками еды и капелью дождя, забарабанившей с новой силой по стеклу. Сина аккуратно доедала суп. Хиро ковырял ложкой оставшиеся на дне кружочки моркови, оттягивая момент, когда придется встать или заговорить.
Наконец, Сина отодвинула пустую миску. Она сложила руки на столе, её пальцы, практичные и без колец, сплелись.
— Я подумала насчет ужина, — начала она своим обычным, деловым тоном, который часто использовала для обсуждения быта их «практики».
— В холодильнике осталось немного белого вина, которое мы открыли на прошлой неделе. И сыр есть хороший, пармезан. Я приготовлю сырную пасту. Ты ведь её любишь? Карбонара, только без бекона, а просто сливочно-сырная. С петрушкой.
Она сделала паузу, глядя на него ожидающе. Это было предложение, почти ритуал – совместный ужин, попытка создать иллюзию нормальности, домашнего тепла, которое требовалось по условиям их экзамена.
Хиро почувствовал, как внутри что-то сжалось. Мысль о вечере на этой кухне, под тиканье часов, за разговором о погоде или учебе, с Синой, которая старалась быть идеальной партнершей… Она казалась невыносимой. Ему нужно было пространство. Воздух. Тишина, не нарушаемая ничьим присутствием. Он поднял глаза. Её взгляд был открытым, даже немного надеющимся.
— Спасибо, Сина, это… звучит заманчиво, — он начал, подбирая слова, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но… у меня сегодня вечером кое-какие дела. — Он увидел, как легкая тень разочарования мелькнула в её глазах, и поспешил добавить: — Важные. Неотложные.
— Дела? — Она слегка нахмурилась. — В такую погоду? И вечером? Дождь ведь не прекращается.
— Да, — он кивнул, избегая её взгляда. — Мне нужно… сходить к озеру. — Он сказал это, не подумав, и сразу пожалел.
Дверь в его комнату захлопнулась за ним с глухим щелчком, словно отрезая от тепла кухни и вопросительного молчания Сины. Хиро прислонился к прохладной поверхности дерева, закрыв глаза. В ушах еще звенела ее последняя фраза: «Будь осторожен… одевайся теплее». Забота, которой он не заслуживал. Воздух в комнате казался густым от невысказанного и чувства вины. Он резко оттолкнулся от двери. Нужно было уходить. Быстрее.
Сборы были лихорадочными, почти бессмысленными. Он натянул поверх свитера старый темно-синий пуловер, его шершавая ткань напомнила о сотнях прошлых прогулок. Швы где-то на плече слегка растянулись. Шарф – не тот ржавый, что носил зимой, а серый, более тонкий, но все равно способный защитить шею от пронизывающего мартовского ветра. Пальто, не такое тяжелое, как зимнее, но все же солидное. В карманы сунул перчатки, телефон, кошелек. Рука автоматически потянулась к книжной полке, к морской синеве переплета, но он сдержал порыв, сжав кулак. Нет. Не сегодня. Не сейчас.
На выходе из квартиры он чуть не столкнулся с Синой в узком коридоре. Она стояла, держа в руках сложенный зонт – не яркий, а практичный, черный, с деревянной ручкой.
— Возьми, — сказала она просто, протягивая его. Голос был ровным, без упрека, но и без тепла. Просто констатация факта. — Говорят, к вечеру дождь усилится. А солнце… оно сегодня ненадежное. Как твое настроение. — В ее глазах мелькнуло что-то – не гнев, скорее усталое понимание. Она видела его бегство, его внутреннюю бурю, и не стала его удерживать. Но позаботилась.
Он взял зонт. Деревянная ручка была гладкой, холодной.
— Спасибо, — пробормотал он, избегая ее взгляда. Вес зонта в руке казался неожиданно значительным, символом ее заботы, которую он отвергал своим уходом.
— Не за что, — она повернулась и пошла обратно на кухню, к оставленному супу и тиканью часов. Ее плечи выглядели чуть ссутулившимися.
Хиро вышел на лестничную площадку. Резкий, влажный холод встречного потока воздуха из подъезда ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Он натянул капюшон пуловера, застегнул пальто на все пуговицы. Зонт он пока не раскрывал, просто крепко сжимал в руке, как якорь в шторм.
Улица встретила его хаосом пробуждающейся весны. Дождь, еще минуту назад барабанивший по крышам, стих, уступив место робким, но настойчивым лучам солнца. Они пробивались сквозь рваную пелену серых облаков, заливая мокрый асфальт неверным, жидким золотом. Лужи, огромные и темные, как озера, отражали это мельтешение света и тени, небо в них казалось ближе, но и тревожнее. Воздух был насыщен запахами: острый, животворный дух мокрой земли, смешанный с городской гарью, сыростью каменных стен и едва уловимым обещанием зелени. Ветер, порывистый и капризный, то срывал с крыш остатки снега в виде мокрой пыли, то приносил теплую волну, пахнущую далеким морем или просто иллюзией свободы.
Хиро зашагал быстро, почти бежал сначала, подгоняемый стыдом и желанием физически отдалиться от квартиры, от Сины, от давящих стен. Его ноги сами знали дорогу к озеру – он прошел ее бессчетное количество раз за тот год с Юной. Каждый шаг по знакомым тротуарам, мимо облупившихся фасадов домов с темными окнами, мимо чахлых палисадников с голыми кустами, был шагом в прошлое. Городской шум – гул машин по мокрому асфальту, гулкие голоса прохожих, звяканье трамвая где-то вдалеке – отступал, заглушаемый нарастающим гулом в его собственной голове.
Мысли кружились, как сухие листья в мартовском вихре, цепляясь за обрывки воспоминаний, за боль, за неразрешенные вопросы. Образ Юны вставал перед ним с болезненной четкостью. Не такой, какой она была в конце – отстраненной, холодной, принявшей решение уйти к Куперу. А такой, какой она была тогда. В начале. В середине их «практики».
Ее смех. , чуть сдавленный, когда он неуклюже пытался приготовить ее любимую пасту и пересолил. Как она смеялась, вытирая слезы, а потом все равно съела почти всю тарелку, сказав: «За старание!»
Запах ее духов. Не цитрусовый, как у Дианы, а что-то теплое, пряное, с ноткой ванили и дерева. Этот запах пропитывал подушку, когда она засыпала раньше него, и он лежал, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить.
Ее рука в его руке во время их вечерних прогулок к тому самому озеру. Сначала осторожная, потом все более уверенная. Ее пальцы, холодные даже весной, согревались в его ладони.
Молчание. Не то тяжелое, гнетущее молчание конца, а тихое, комфортное. Когда они сидели на скамейке у воды, просто глядя на отражение огней, и ему не нужно было говорить, чтобы чувствовать связь. Ему казалось, что она чувствует то же самое.
Но что это было? Иллюзия, созданная условиями экзамена? Или что-то настоящее, что он не сумел распознать, удержать? Почему она ушла? Почему выбрала Купера? Вопрос «почему?» вонзался в сознание снова и снова как игла. Он не находил ответа.
Дорога вывела его к озеру внезапно, как будто лесной массив по краям парка расступился в последний момент. Вода лежала перед ним широкая, серая, почти безжизненная в этот мартовский вечер. Поверхность, еще недавно скованная льдом, теперь была рябой от дождя и ветра, покрыта мелкой, нервной рябью. Берега, обычно оживленные летом, сейчас казались пустынными и немного заброшенными. Обнаженные корни старых деревьев у воды напоминали скрюченные пальцы, вцепившиеся в размокшую землю.
И тут он увидел его. Старый дуб, исполин, чьи могучие, причудливо изогнутые ветви, еще голые, но уже с набухшими почками, создавали призрачный купол над знакомой скамьей. Лавочка, деревянные планки которой давно посерели от времени и непогоды, стояла под его защитой, словно специально дожидаясь Хиро. Это было их место. Место, где они с Юной когда-то сидели молча, наблюдая, как последние лучи солнца окрашивают воду в золото и багрянец.
Хиро подошел медленно, почти благоговейно. Под сенью дуба дождь почти не ощущался – лишь редкие тяжелые капли пробивались сквозь переплетение ветвей, глухо стуча по капюшону его пальто или о дерево скамьи. Он сел, ощутив знакомую, чуть продавленную посередине твердость. Спинка лавочки была прохладной даже сквозь ткань.
Перед ним расстилалась водная гладь. Рябь, созданная дождем и легким ветром, поглощала отражения, делая озеро похожим на жидкий, дышащий металл – свинец или ртуть. Он откинул капюшон. Воздух под дубом был насыщен сыростью и древним, терпким запахом коры, мха и прошлогодней листвы. Этот запах, знакомый и забытый, обволок его как пелена. Внезапное чувство умиротворения, неожиданное и глубокое, накрыло его с головой. Шум города окончательно отступил, остался только шелест дождя в листве других деревьев, далекий крик птицы и собственное дыхание, которое наконец-то выровнялось, стало глубже.
Внутренний шторм, бушевавший всю дорогу, начал стихать. Не исчез, а как будто опустился на дно, уступив место тишине и странной ясности. Именно здесь. Именно в этой тишине, под шепот старого дуба и дождя, слова должны были найти выход.
Он достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот в темной коже, потрепанный по углам, и карандаш с почти сточенным грифелем. Страницы были слегка влажными от сырости воздуха. Он открыл блокнот на чистом листе, пальцы чуть дрожали, но уже не от волнения, а от сосредоточенности.
Сначала был просто взгляд на воду. На бесконечную игру теней и бликов на ее неровной поверхности. Затем – взгляд внутрь себя. Образы всплывали медленнее, но четче. Не хаотичные обрывки, а фрагменты целого. Он прижал карандаш к бумаге. Линии получились неровными, буквы чуть крупнее обычного.
"Мелькнут опять воспоминания..."
Первая строчка легла на бумагу тяжело, как камень, брошенный в воду озера. Она была констатацией. Признанием силы того, что он нес в себе. Воспоминания не ушли. Они здесь, они снова всплывают, как всегда, когда он оказывается в этом месте.
Пауза. Он поднял глаза, вдохнул полной грудью влажный воздух. Мысль о новогодней ночи, о книге, о надписи – "Спасибо за терпение". Что это значило на самом деле? Было ли это благодарностью или констатацией его неспособности понять? Он не признался тогда. Не признался в том, что чувствовал. Не нашел слов. Или побоялся? Карандаш снова заскользил:
"Я не признался, что теперь?"
Вопрос, брошенный в пустоту, в прошлое, в самого себя. Что теперь с этим делать? С этим невысказанным, что горело внутри тогда и тлеет до сих пор? "Что теперь?" – отчаяние или поиск пути?
Он замолчал, уставившись на написанное. Время потеряло четкие границы. Минуты текли, как вода в озере, незаметно. Дождь за околицей их маленького укрытия под дубом усилился, зашуршал громче, превратившись в сплошную серую пелену, застилающую дальний берег. Но под дубом все еще была относительная сушь, лишь редкие капли прорывались сквозь ветви, оставляя темные точки на бумаге. Он не замечал их. Не замечал промокших плеч. Он был там, внутри строк, внутри вопроса.
И тогда пришла третья строчка. Не как ответ, а как окончательное, горькое признание настоящего. Того, что было здесь и сейчас, на этой скамье:
"Но не хватает здесь тебя."
Просто. Без метафор. Голая правда, вырвавшаяся из самой глубины. Его рука опустилась с карандашом, он откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как эти слова эхом отдаются в пустоте вокруг и внутри. Да. Не хватает. Все эти мысли, воспоминания, боль – они были о ней. О ее отсутствии. О пустоте, которую она оставила.
Он сидел так, не двигаясь, блокнот открытый на коленях, три строчки, как три раны, глядящие на него с влажной бумаги. И вдруг, сквозь пелену дождя и низких туч на западе, произошло чудо.
Тучи разорвались. Не полностью, а как будто гигантская рука отодвинула тяжелый занавес. И в образовавшийся просвет хлынул свет. Не яркий полуденный, а теплый, золотисто-розовый, почти алый свет уходящего солнца. Он ударил по воде, по мгновению преобразив серое озеро. Рябь превратилась в миллионы сверкающих, пылающих огоньков. Вся поверхность воды загорелась – золотом, медью, расплавленным рубином. Полоса заката легла по воде широкой, дрожащей дорогой, ведущей прямо к горизонту, к разрыву в облаках, где небо пылало невероятными оттенками – от нежно-розового до глубокого лилового.
Хиро замер, затаив дыхание. Красота была ослепительной, почти болезненной после серости дня и сумрака его мыслей. И в этом пламени, в этом отражении заката на воде, ему вдруг ясно, как никогда, увиделась она. Юна.
Не конкретный образ, не детали лица. А ее суть. Ее присутствие. То тепло, которое она приносила в его жизнь тогда, в те редкие моменты подлинной близости. Ее улыбку, которая могла осветить даже самый пасмурный день. Ее спокойную силу, ее загадочность. Она была в этом свете. В этом огненном закате над холодной мартовской водой. Как символ того, что было, того, что он потерял, и того, что навсегда осталось в нем – ярким, неизгладимым следом.
Что-то горячее и соленое подступило к горлу, защемило в переносице. Он не стал сопротивляться. Губы его сами собой тронула легкая, печальная улыбка – улыбка узнавания, улыбка прощания, улыбка благодарности за то, что *было*. И тогда слезы, так долго сдерживаемые, наконец прорвались. Они потекли по его щекам медленно, смешиваясь с каплями дождя, что пробивались сквозь листву дуба. Он не всхлипывал, не рыдал. Он просто сидел под древним деревом, с блокнотом на коленях, глядя на пылающее озеро, и плакал. Тихие, очищающие слезы под мартовским дождем. Слезы по Юне. Слезы по себе. Слезы под дождем, в лучах уходящего солнца, которое, казалось, на мгновение коснулось его замерзшей души и растопило в ней самую твердую льдину боли.