Глава XIII. НАТАЛЬЯ САВИШНА
В половине прошлого столетия по дворам села Хабаровки
бегала в затрапезном платье босоногая, но веселая, толстая и
краснощекая девка Наташка. По заслугам и просьбе отца ее,
кларнетиста Саввы, дед мой взял ее в верх - находиться в числе
женской прислуги бабушки Горничная Наташка отличалась в этой
должности кротостью нрава и усердием. Когда родилась матушка и
понадобилась няня, эту обязанность возложили на Наташку. И на
этом новом поприще она заслужила похвалы и награды за свою
деятельность, верность и привязанность к молодой госпоже. Но
напудренная голова и чулки с пряжками молодого бойкого
официанта Фоки, имевшего по службе частые сношения с Натальей,
пленили ее грубое, но любящее сердце. Она даже сама решилась
идти к дедушке просить позволенья выйти за Фоку замуж. Дедушка
принял ее желание за неблагодарность, прогневался и сослал
бедную Наталью за наказание на скотный двор в степную деревню.
Через шесть месяцев, однако, так как никто не мог заменить
Наталью, она была возвращена в двор и в прежнюю должность.
Возвратившись в затрапезке из изгнания, она явилась к дедушке,
упала ему в ноги и просила возвратить ей милость, ласку и
забыть ту дурь, которая на нее нашла было и которая, она
клялась, уже больше не возвратится. И действительно, она
сдержала свое слово.
С тех пор Наташка сделалась Натальей Савишной и надела
чепец: весь запас любви, который в ней хранился, она перенесла
на барышню свою.
Когда подле матушки заменила ее гувернантка, она получила
ключи от кладовой, и ей на руки сданы были белье и вся
провизия. Новые обязанности эти она исполняла с тем же
усердием и любовью. Она вся жила в барском добре, во всем
видела трату, порчу, расхищение и всеми средствами старалась
противодействовать.
Когда maman вышла замуж, желая чем-нибудь отблагодарить
Наталью Савишну за ее двадцатилетние труды и привязанность,
она позвала ее к себе и, выразив в самых лестных словах всю
свою к ней признательность и любовь, вручила ей лист гербовой
бумаги, на котором была написана вольная Наталье Савишне, и
сказала, что, несмотря на то, будет ли она или нет продолжать
служить в нашем доме, она всегда будет получать ежегодную
пенсию в триста рублей. Наталья Савишна молча выслушала все
это, потом, взяв в руки документ, злобно взглянула на него,
пробормотала что-то сквозь зубы и выбежала из комнаты, хлопнув
дверью. Не понимая причины такого странного поступка, maman
немного погодя вошла в комнату Натальи Савишны. Она сидела с
заплаканными глазами на сундуке, перебирая пальцами носовой
платок, и пристально смотрела на валявшиеся на полу перед ней
клочки изорванной вольной.
- Что с вами, голубушка Наталья Савишна? - спросила maman,
взяв ее за руку.
- Ничего, матушка, - отвечала она, - должно быть, я вам
чем-нибудь противна, что вы меня со двора гоните... Что ж, я
пойду.
Она вырвала свою руку и, едва удерживаясь от слез, хотела
уйти из комнаты. Maman удержала ее, обняла, и они обе
расплакались.
С тех пор как я себя помню, помню я и Наталью Савишну, ее
любовь и ласки; но теперь только умею ценить их, - тогда же
мне и в голову не приходило, какое редкое, чудесное создание
была эта старушка. Она не только никогда не говорила, но и не
думала, кажется, о себе: вся жизнь ее была любовь и
самопожертвование. Я так привык к ее бескорыстной, нежной
любви к нам, что и не воображал, чтобы это могло быть иначе,
нисколько не был благодарен ей и никогда не задавал себе
вопросов: а что, счастлива ли она? довольна ли?
Бывало, под предлогом необходимой надобности, прибежишь от
урока в ее комнатку, усядешься и начинаешь мечтать вслух,
нисколько не стесняясь ее присутствием. Всегда она бывала
чем-нибудь занята: или вязала чулок, или рылась в сундуках,
которыми была наполнена ее комната, или записывала белье и,
слушая всякий вздор, который я говорил, "как, когда я буду
генералом, я женюсь на чудесной красавице, куплю себе рыжую
лошадь, построю стеклянный дом и выпишу родных Карла Иваныча
из Саксонии" и т. д, она приговаривала: "Да, мой батюшка, да".
Обыкновенно, когда я вставал и собирался уходить, она отворяла
голубой сундук, на крышке которого снутри - как теперь помню -
были наклеены крашеное изображение какого-то гусара, картинка
с помадной баночки и рисунок Володи, - вынимала из этого
сундука куренье, зажигала его и, помахивая, говаривала;
- Это, батюшка, еще очаковское куренье. Когда ваш покойник
дедушка - царство небесное - под турку ходили, так оттуда еще
привезли. Вот уж последний кусочек остался, - прибавляла она
со вздохом.
В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было
решительно все. Что бы ни понадобилось, обыкновенно
говаривали: "Надо спросить у Натальи Савишны", - и
действительно, порывшись немного, она находила требуемый
предмет и говаривала: "Вот и хорошо, что припрятала". В
сундуках этих были тысячи таких предметов, о которых никто в
доме, кроме ее, не знал и не заботился.
Один раз я на нее рассердился. Вот как это было. За обедом,
наливая себе квасу, я уронил графин и облил скатерть.
- Позовите-ка Наталью Савишну, чтобы она порадовалась на
своего любимчика, - сказала maman.
Наталья Савишна вошла и, увидав лужу, которую я сделал,
покачала головой; потом maman сказала ей что-то на ухо, и она,
погрозившись на меня, вышла.
После обеда я, в самом веселом расположении духа,
припрыгивая, отправился в залу, как вдруг из-за двери
выскочила Наталья Савишна с скатертью в руке, поймала меня и,
несмотря на отчаянное сопротивление с моей стороны, начала
тереть меня мокрым по лицу, приговаривая: "Не пачкай
скатертей, не пачкай скатертей!" Меня так это обидело, что я
разревелся от злости.
"Как! - говорил я сам себе, прохаживаясь по зале и
захлебываясь от слез. - Наталья Савишна, просто Наталья,
говорит мне ты, и еще бьет меня по лицу мокрой скатертью, как
дворового мальчишку. Нет, это ужасно!"
Когда Наталья Савишна увидала, что я распустил слюни, она
тотчас же убежала, а я, продолжая прохаживаться, рассуждал о
том, как бы отплатить дерзкой Наталье за нанесенное мне
оскорбление.
Через несколько минут Наталья Савишна вернулась, робко
подошла ко мне и начала увещевать:
- Полноте, мой батюшка, не плачьте... простите меня,
дуру... я виновата... уж вы меня простите, мой голубчик... вот
вам.
Она вынула из-под платка корнет, сделанный из красной
бумаги, в котором были две карамельки и одна винная ягода, и
дрожащей рукой подала его мне. У меня недоставало сил
взглянуть в лицо доброй старушке: я, отвернувшись, принял
подарок, и слезы потекли еще обильнее, но уже не от злости, а
от любви и стыда.