Глава XIV. РАЗЛУКА
На другой день после описанных мною происшествий, в
двенадцатом часу утра, коляска и бричка стояли у подъезда.
Николай был одет по-дорожному, то есть штаны были всунуты в
сапоги и старый сюртук туго-натуго подпоясан кушаком. Он стоял
в бричке и укладывал шинели и подушки под сиденье; когда оно
ему казалось высоко, он садился на подушки и, припрыгивая,
обминал их.
- Сделайте божескую милость, Николай Дмитрич, нельзя ли к
вам будет баринову щикатулку положить, - сказал запыхавшийся
камердинер папа, высовываясь из коляски, - она маленькая...
- Вы бы прежде говорили, Михей Иваныч, - отвечал Николай
скороговоркой и с досадой, изо всех сил бросая какой-то узелок
на дно брички. - Ей-богу, голова и так кругом идет, а тут еще
вы с вашими щикатулками, - прибавил он, приподняв фуражку и
утирая с загорелого лба крупные капли пота.
Дворовые мужчины, в сюртуках, кафтанах, рубашках, без
шапок, женщины, в затрапезах, полосатых платках, с детьми на
руках, и босоногие ребятишки стояли около крыльца,
посматривали на экипажи и разговаривали между собой. Один из
ямщиков - сгорбленный старик в зимней шапке и армяке - держал
в руке дышло коляски, потрогивал его и глубокомысленно
посматривал на ход; другой - видный молодой парень, в одной
белой рубахе с красными кумачовыми ластовицами, в черной
поярковой шляпе черепеником, которую он, почесывая свои
белокурые кудри, сбивал то на одно, то на другое ухо, -
положил свой армяк на козлы, закинул туда же вожжи и,
постегивая плетеным кнутиком, посматривал то на свои сапоги,
то на кучеров, которые мазали бричку. Один из них,
натужившись, держал подъем; другой, нагнувшись над колесом,
тщательно мазал ось и втулку, - даже, чтобы не пропадал
остальной на помазке деготь, мазнул им снизу по кругу.
Почтовые, разномастные, разбитые лошади стояли у решетки и
отмахивались от мух хвостами. Одни из них, выставляя свои
косматые оплывшие ноги, жмурили глаза и дремали; другие от
скуки чесали друг друга или щипали листья и стебли жесткого
темно-зеленого папоротника, который рос подле крыльца.
Несколько борзых собак - одни тяжело дышали, лежа на солнце,
другие в тени ходили под коляской и бричкой и вылизывали сало
около осей. Во всем воздухе была какая-то пыльная мгла,
горизонт был серо-лилового цвета; но ни одной тучки не было на
небе. Сильный западный ветер поднимал столбами пыль с дорог и
полей, гнул макушки высоких лип и берез сада и далеко относил
падавшие желтые листья. Я сидел у окна и с нетерпением ожидал
окончания всех приготовлений.
Когда все собрались в гостиной около круглого стола, чтобы
в последний раз провести несколько минут вместе, мне и в
голову не приходило, какая грустная минута предстоит нам.
Самые пустые мысли бродили в моей голове. Я задавал себе
вопросы: какой ямщик поедет в бричке и какой в коляске? кто
поедет с папа, кто с Карлом Иванычем? и для чего непременно
хотят меня укутать в шарф и ваточную чуйку?
"Что я за неженка? авось не замерзну. Хоть бы поскорей это
все кончилось: сесть бы и ехать".
- Кому прикажете записку о детском белье отдать? - сказала
вошедшая, с заплаканными глазами и с запиской в руке, Наталья
Савишна, обращаясь к maman.
- Николаю отдайте, да приходите же после с детьми
проститься.
Старушка хотела что-то сказать, но вдруг остановилась,
закрыла лицо платком и, махнув рукою, вышла из комнаты. У меня
немного защемило в сердце, когда я увидал это движение; но
нетерпение ехать было сильнее этого чувства, и я продолжал
совершенно равнодушно слушать разговор отца с матушкой. Они
говорили о вещах, которые заметно не интересовали ни того, ни
другого: что нужно купить для дома? что сказать княжне Sophie
и madame Julie? и хороша ли будет дорога?
Вошел Фока и точно тем же голосом, которым он докладывал
"кушать готово", остановившись у притолоки, сказал: "Лошади
готовы". Я заметил, что maman вздрогнула и побледнела при этом
известии, как будто оно было для нее неожиданно.
Фоке приказано было затворить все двери в комнате. Меня это
очень забавляло, "как будто все спрятались от кого-нибудь".
Когда все сели, Фока тоже присел на кончике стула; но
только что он это сделал, дверь скрипнула, и все оглянулись. В
комнату торопливо вошла Наталья Савишна и, не поднимая глаз,
приютилась около двери на одном стуле с Фокой. Как теперь вижу
я плешивую голову, морщинистое неподвижное лицо Фоки и
сгорбленную добрую фигурку в чепце, из-под которого виднеются
седые волосы. Они жмутся на одном стуле, и им обоим неловко.
Я продолжал быть беззаботен и нетерпелив. Десять секунд,
которые просидели с закрытыми дверьми, показались мне за целый
час. Наконец все встали, перекрестились и стали прощаться.
Папа обнял maman и несколько раз поцеловал ее.
- Полно, мой дружок, - сказал папа, - ведь не навек
расстаемся.
- Все-таки грустно! - сказала maman дрожащим от слез
голосом.
Когда я услыхал этот голос, увидал ее дрожащие губы и
глаза, полные слез, я забыл про все и мне так стало грустно,
больно и страшно, что хотелось бы лучше убежать, чем прощаться
с нею. Я понял в эту минуту, что, обнимая отца, она уже
прощалась с нами.
Она столько раз принималась целовать и крестить Володю, что
- полагая, что она теперь обратится ко мне - я совался вперед;
но она еще и еще благословляла его и прижимала к груди.
Наконец я обнял ее и, прильнув к ней, плакал, плакал, ни о чем
не думая, кроме своего горя.
Когда мы пошли садиться, в передней приступила прощаться
докучная дворня. Их "пожалуйте ручку-с", звучные поцелуи в
плечико и запах сала от их голов возбудили во мне чувство,
самое близкое к огорчению у людей раздражительных. Под
влиянием этого чувства я чрезвычайно холодно поцеловал в чепец
Наталью Савишну, когда она вся в слезах прощалась со мною.
Странно то, что я как теперь вижу все лица дворовых и мог
бы нарисовать их со всеми мельчайшими подробностями; но лицо и
положение maman решительно ускользают из моего воображения:
может быть, оттого, что во все это время я ни разу не мог
собраться с духом взглянуть на нее. Мне казалось, что, если бы
я это сделал, ее и моя горесть должны бы были дойти до
невозможных пределов.
Я бросился прежде всех в коляску и уселся на заднем месте.
За поднятым верхом я ничего не мог видеть, но какой-то
инстинкт говорил мне, что maman еще здесь.
"Посмотреть ли на нее еще или нет?.. Ну, в последний раз!"
- сказал я сам себе и высунулся из коляски к крыльцу. В это
время maman, с тою же мыслью, подошла с противоположной
стороны коляски и позвала меня по имени. Услыхав ее голос
сзади себя, я повернулся к ней, но так быстро, что мы
стукнулись головами; она грустно улыбнулась и крепко, крепко
поцеловала меня в последний раз.
Когда мы отъехали несколько сажен, я решился взглянуть на
нее. Ветер поднимал голубенькую косыночку, которою была
повязана ее голова; опустив голову и закрыв лицо руками, она
медленно всходила на крыльцо. Фока поддерживал ее.
Папа сидел со мной рядом и ничего не говорил;
я же захлебывался от слез, и что-то так давило мне в горле,
что я боялся задохнуться... Выехав на большую дорогу, мы
увидали белый платок, которым кто-то махал с балкона. Я стал
махать своим, и это движение немного успокоило меня. Я
продолжал плакать, и мысль, что слезы мои доказывают мою
чувствительность, доставляла мне удовольствие и отраду.
Отъехав с версту, я уселся попокойнее и с упорным вниманием
стал смотреть на ближайший предмет перед глазами - заднюю
часть пристяжной, которая бежала с моей стороны. Смотрел я,
как махала хвостом эта пегая пристяжная, как забивала она одну
ногу о другую, как доставал по ней плетеный кнут ямщика и ноги
начали прыгать вместе; смотрел, как прыгала на ней шлея и на
шлее кольца, и смотрел до тех пор, покуда эта шлея покрылась
около хвоста мылом. Я стал смотреть кругом: на волнующиеся
поля спелой ржи, на темный пар, на котором кое-где виднелись
соха, мужик, лошадь с жеребенком, на верстовые столбы,
заглянул даже на козлы, чтобы узнать, какой ямщик с нами едет;
и еще лицо мое не просохло от слез, как мысли мои были далеко
от матери, с которой я расстался, может быть, навсегда. Но
всякое воспоминание наводило меня на мысль о ней. Я вспомнил о
грибе, который нашел накануне в березовой аллее, вспомнил о
том, как Любочка с Катенькой поспорили - кому сорвать его,
вспомнил и о том, как они плакали, прощаясь с нами.
Жалко их! и Наталью Савишну жалко, и березовую аллею, и
Фоку жалко! Даже злую Мими - и ту жалко! Все, все жалко! А
бедная maman? И слезы опять навертывались на глаза; но
ненадолго.