Глава XVII. КНЯГИНЯ КОРНАКОВА
- Проси, - сказала бабушка, усаживаясь глубже в кресло.
Княгиня была женщина лет сорока пяти, маленькая, тщедушная,
сухая и желчная, с серо-зелеными неприятными глазками,
выражение которых явно противоречило неестественно-умильно
сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки с страусовым пером
виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы казались
еще светлее и рыжеватее на нездоровом цвете ее лица. Несмотря
на это, благодаря ее непринужденным движениям, крошечным рукам
и особенной сухости во всех чертах, общий вид ее имел что-то
благородное и энергическое.
Княгиня очень много говорила и по своей речивости
принадлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так,
как будто им противоречат, хотя бы никто не говорил ни слова:
она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с
новой живостью начинала говорить и оглядывалась на
присутствующих, но не принимающих участие в разговоре особ,
как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.
Несмотря на то, что княгиня поцеловала руку бабушки,
беспрестанно называла ее mа bonne tante*), я заметил, что
бабушка была ею недовольна: она как-то особенно поднимала
брови, слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак не
мог сам приехать поздравить бабушку, несмотря на сильнейшее
желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини, она
сказала, особенно растягивая свои слова:
------------------
*) моя добрая тетушка (фр.).
- Очень вам благодарна, моя милая, за вашу внимательность;
а что князь Михайло не приехал, так что ж про то и говорить...
у него всегда дел пропасть; да и то сказать, что ему за
удовольствие с старухой сидеть?
И, не давая княгине времени опровергнуть ее слова, она
продолжала:
- Что, как ваши детки, моя милая?
- Да слава богу, mа tante*), растут, учатся, шалят...
особенно Этьен - старший, такой повеса становится, что ладу
никакого нет; зато и умен - un garcon, qui promet**). Можете
себе представить, mon cousin***), - продолжала она, обращаясь
исключительно к папа, потому что бабушка, нисколько не
интересуясь детьми княгини, а желая похвастаться своими
внуками, с тщательностию достала мои стихи из-под коробочки и
стала их развертывать, - можете себе представить, mon cousin,
что он сделал на днях...
-----------
*) тетушка (фр.).
**) мальчик, подающий надежды (фр.).
***) мой кузен (фр.).
И княгиня, наклонившись к папа, начала ему рассказывать
что-то с большим одушевлением. Окончив рассказ, которого я не
слыхал, она тотчас засмеялась и, вопросительно глядя в лицо
папа, сказала:
- Каков мальчик, mon cousin? Он стоил, чтобы его высечь; но
выдумка эта так умна и забавна, что я его простила, mon
cousin.
И княгиня, устремив взоры на бабушку, ничего не говоря,
продолжала улыбаться.
- Разве вы бьете своих детей, моя милая, - спросила
бабушка, значительно поднимая брови и делая особенное ударение
на слове бьете.
- Ax, ma bonne tante, - кинув быстрый взгляд на папа,
добреньким голоском отвечала княгиня, - я знаю, какого вы
мнения на этот счет, но позвольте мне в этом одном с вами не
согласиться: сколько я ни думала, сколько ни читала, ни
советовалась об этом предмете, все-таки опыт привел меня к
тому, что я убедилась в необходимости действовать на детей
страхом. Чтобы что-нибудь сделать из ребенка, нужен страх...
не так ли, mon cousin? А чего, je vous demande un peu *), дети
боятся больше, чем розги?
-----------------
*) скажите на милость (фр.).
При этом она вопросительно взглянула на нас, и, признаюсь,
мне сделалось как-то неловко в эту минуту.
- Как ни говорите, а мальчик до двенадцати и даже до
четырнадцати лет все еще ребенок; вот девочка - другое дело.
"Какое счастье, - подумал я, - что я не ее сын".
- Да, это прекрасно, моя милая, - сказала бабушка,
свертывая мои стихи и укладывая их под коробочку, как будто не
считая после этого княгиню достойною слышать такое
произведение, - это очень хорошо, только скажите мне,
пожалуйста, каких после этого вы можете требовать деликатных
чувств от ваших детей?
И, считая этот аргумент неотразимым, бабушка прибавила,
чтобы прекратить разговор:
- Впрочем, у каждого на этот счет может быть свое мнение.
Княгиня не отвечала, но только снисходительно улыбалась,
выражая этим, что она извиняет эти странные предрассудки в
особе, которую так много уважает.
- Ах, да познакомьте же меня с вашими молодыми людьми, -
сказала она, глядя на нас и приветливо улыбаясь.
Мы встали и, устремив глаза на лицо княгини, никак не
знали: что же нужно сделать, чтобы доказать, что мы
познакомились.
- Поцелуйте же руку княгини, - сказал папа.
- Прошу любить старую тетку, - говорила она, целуя Володю в
волосы, - хотя я вам и дальняя, но я считаю по дружеским
связям, а не по степеням родства, - прибавила она, относясь
преимущественно к бабушке; но бабушка продолжала быть
недовольной ею и отвечала:
- Э! моя милая, разве нынче считается такое родство?
- Этот у меня будет светский молодой человек, - сказал
папа, указывая на Володю, - а этот поэт, - прибавил он, в то
время как я, целуя маленькую, сухую ручку княгини, с
чрезвычайной ясностью воображал в этой руке розгу, под розгой
- скамейку, и т. д.
- Который? - спросила княгиня, удерживая меня за руку.
- А этот, маленький, с вихрами, - отвечал папа, весело
улыбаясь,
"Что ему сделали мои вихры... разве нет другого разговора?"
- подумал я и отошел в угол.
Я имел самые странные понятия о красоте - даже Карла
Иваныча считал первым красавцем в мире; но очень хорошо знал,
что я нехорош собою, и в этом нисколько не ошибался; поэтому
каждый намек на мою наружность больно оскорблял меня.
Я очень хорошо помню, как раз за обедом - мне было тогда
шесть лет - говорили о моей наружности, как maman старалась
найти что-нибудь хорошее в моем лице: говорила, что у меня
умные глаза, приятная улыбка, и наконец, уступая доводам отца
и очевидности, принуждена была сознаться, что я дурен; и
потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и
сказала:
- Ты это знай, Николенька, что за твое лицо тебя никто не
будет любить; поэтому ты должен стараться быть умным и добрым
мальчиком.
Эти слова не только убедили меня в том, что я не красавец,
но еще и в том, что я непременно буду добрым и умным
мальчиком.
Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния: я
воображал, что нет счастия на земле для человека с таким
широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазами,
как я; я просил бога сделать чудо - превратить меня в
красавца, и все, что имел в настоящем, все, что мог иметь в
будущем, я все отдал бы за красивое лицо.