Насквозь

Моя мать, Екатерина Крéслина, - актриса театра, самодостаточная и терпеливая до определённой поры женщина.

Мой отец, Александр Крéслин, -
серьёзный военный, с ним как за каменной стеной. Он тоже терпеливый, но чуть в меньшей степени.

Вместе они составляют прочную и состоявшуюся пару, которая знает цену настоящей любви. Они прожили в официальном браке двадцать лет, и именно в этой теме они оба бескомпромиссны: у них есть определённый, очень высокий идеал парня, которого они хотели бы видеть рядом со своей дочерью, то бишь со мной.

Мне, к сожалению, этот идеал ни капли не откликается.

***

Надвигались зимние каникулы у всех студентов.
Я сдала практику по гитаре на «пять», сольфеджио на «три», эстрадное пение на «пять» и оперное на «четыре». Да чтоб провалилось это сольфеджио. Оставалось сдать фортепиано и историю музыки - и дело в шляпе.

Снега в Москве становилось всё больше. Он ложился на землю, как большое ватное облако, и моему внутреннему ребёнку всё сильнее хотелось улететь в него с головой по дороге в институт.

Каждый день я пытала Ульяну с расспросами о том, почему она хотела выпереть меня с вечеринки, но упёртости у неё было не занимать. Она сказала, что это «слишком сложно объяснить», и вообще это «свыше её умственных способностей». Я посмеялась и сказала, что не отстану от неё и буду пилить до последнего, пока всё не разузнаю.

— Ну вот и разузнавай, — ответила она мне, —Только не у меня, а у Димы.

И всё встало на свои места. Чёрт. Это его слова повлияли на тот вечер.

— Он говорил что-то плохое про меня?
—спросила я. — Я видела, как ты изменилась после его слов.

— Говорил, но не про тебя. Ева, я наоборот считаю, что ты должна это узнать, поскольку тебя это касается в первую очередь. Но, пожалуйста, не от меня. Я не разбираюсь и боюсь исказить смысл его слов, вдруг я что-то не так поняла.

— Не разбираешься в чём? Чего именно это касается?

— Это только он может тебе сказать.

Я конкретно запуталась. Это касается меня прежде всего, но говорил Дима не про меня. Ульяна не разбирается в этом, но разбирается Дима. И при том, что это касается меня, Дима говорил плохо про кого-то другого. Зашибись!
И где мне теперь искать Диму, чтобы навести порядок в голове? Мы ведь толком и не общаемся...

После разговора с Ульяной клубок запутался ещё больше. Теперь в нём тысяча и один узел, триста сорок пять тысяч торчащих нитей и восемьсот девяносто девять петель, при этом каждая как-то пересекается друг с другом.

— Я достану тебе его из под земли, из космоса, из чистилища, с Луны, с Юпитера, из смерча: ты должна узнать эту информацию. Слово Забейбабы даю.

Когда начались зимние каникулы, Забейбаба уехала в Рязань на соревнования по тхэквондо и обещала по приезде сразу же поговорить с Димой, а родители стали звать меня к себе на Новогодние праздники.

— С удовольствием приеду, — сказала я в трубку и поднялась на второй этаж института, цокая лакированными туфлями по шахматному полу и неся в руке скрипку, — Из-за этой учёбы совсем перестала к вам ездить.

За неделю я отбилась от всех оставшихся практик, как от стаи диких птиц, и, удовлетворённая результатами, стала покупать подарки семье.

Маме я подарю книгу её любимого автора - «Белую Гвардию» Михаила Булгакова, которую она давно хотела прочесть, а папе - набор инструментов для мелкого ремонта.

Если бы Ярик был с нами, я бы купила ему набор для рисования, от которого он бы не отрывался до глубокой ночи, или новый скейтборд, на котором он на рассвете гонял бы по двору.

Поздним вечером, когда на улице уже зажглись высокие фонари, а в небе закружили серебряные снежинки, я собрала сумку с трепьём, упаковала подарки, словила автобус и прыгнула на сиденье.

Люди за окном тоже куда-то торопились и уезжали, долго обнимались на остановке и закупали мандарины. Я смотрела на них из окна высокого автобуса и, подобно губке, впитывала Новогоднее настроение.

Из включённой внизу печи по моим ногам, закутанным в две пары тёплых колготок и тёмные классические брюки, поднимался тёплый воздух. Моя коричневая сумка преданно стояла на соседнем сиденье, набитая горьким шоколадом, сиропом и пряниками  для родных, моими уходовыми средствами и домашней одеждой.

Я подвинула её, и рядом со мной опустилась тоненькая как тростинка женщина лет пятидесяти на вид, с чистыми белыми завитками, прямо как у Мэрилин Монро, в вельветовых перчатках и высоких замшевых сапожках.

Она вежливо со мной поздоровалась, тоже поставила свою сумку и поздравила меня с наступающим. От неё пахло какими-то свежеиспечёнными яблочными пирогами, её руки были нежными и ухоженными, а лебединая шея была тесно закутана в белоснежный шарф, который она то и дело поправляла с важным видом и отворачивалась к окну.

Мне было так приятно ехать с ней, особенно когда я смотрела на пьяных морщинистых мужчин, заваливавшихся в автобус вместе с омерзительной вонью и подсаживающихся к опрятным девушкам, на лицах которых сразу отражалась брезгливость.

Ехала я два часа. Мои глаза слипались, словно их кто-то намазывал маслом; печка снизу грела мои ноги так, что я лежала на сиденье, как селёдка, распластанная на сковороде; незнакомка рядом клацала по клавиатуре и шустренько печатала кому-то, пришимыгивая носом.

Город за холодным окном уходил назад, не успевала я и рассмотреть снежные сугробы и светящиеся вывески на светофорах: «С Новым Годом!», которые бросались в глаза и украшали этот ночной пейзаж. Моя соседка по креслу давно уж вышла возле маленького цветочного магазинчика, одарив меня лучезарной улыбкой и забрав с собой этот яблочный запах, а я поехала дальше и вышла спустя минут пять, натянув вязаную шапку на уши и горячо дыша на свои заледенелые ладони.

***

Кнопка звонка продавилась под моим пальцем, сопровождаемая звонким звоном. Я стояла возле чёрной двери и содрогалась от холода. Дверь распахнулась на меня, и улыбка распахнулась на моём лице следом, а затем на лице того, кто её открыл.

На пороге стояла моя мама - худенькая женщина среднего роста с вьющимися волосами цвета тёмного шоколада, в лосинах со стразами и футболке.

— Ева, — сказала она и обняла меня нетерпеливо, положила руку на мою голову и не отпускала ни на минуту, — Какая ты холодная, девочка моя. Боже мой, как же я соскучилась.
Она поправила капюшон моей куртки и ласково погладила меня по голове, тут же приказала папе включить камин и расцеловала мои красные от мороза щёки. Я обняла её крепко.

— Куртку теперь вешать здесь, — мама показала пальцем на крючки напротив нового шкафа-купе. — Шапку можешь туда положить, варежки - на батарею. Так, а где твои варежки?

Я поглядела на неё виновато и предчувствовала выговор за невнимательность к своему здоровью. Если бы мама знала, что я не носила варежки весь декабрь, точно прибила бы меня шапкой или приклеила бы их к моим рукам на суперклей.

— Если ты не начнёшь носить варежки, — мама пригрозила мне указательным пальцем и посмотрела на меня серьёзно, но милый взгляд её карих глаз всё равно выдал эту доброту и снисходительность, которая всегда побеждала в ней, — То точно заработаешь себе переохлаждение. Когда ты будешь уезжать, то я дам тебе свои. Понятно? Без них ты отсюда не уедешь!

— Хорошо. — ответила я, и мама обняла меня снова. Она не умела злиться на меня. На меня и Ярослава эта функция у её сердца не срабатывала.

Ещё никогда родительский дом не казался мне таким уютным. Этим вечером и ковры, и кресла, и люстры, и колокольчик над дверью - всё выглядело таким родным, и я ощутила всем телом, как же я по всему этому скучала.

Как же эти полгода я мечтала поваляться на своей мягкой кровати с любимым мишкой-Тэдди, постоять на балконе и поглядеть на город, который был так близко: мы жили на первом этаже. Обнять маму, хлопочущую на кухне и снова послушать рассказы папы о службе. Сегодня я чувствовала очень сильную связь со своей семьёй, родом.

Я согрелась, переоделась, и мы поужинали с родителями. Этот вечер напомнил мне вечера моего детства, когда я, ещё будучи третьеклассницей, приходила со двора с разбитыми коленями и ромашками в руке, нагулявшись с Димой.

Или приходя из музыкальной школы, когда к нам ещё приезжали бабушка с дедушкой и уговаривали меня поесть «нормально, как все хорошие дети», потому что в детстве я ела критически мало, почему и получила в своей семье ласковое прозвище «воробушек».

За столом родители расспросили меня обо всём: о моей новой квартире, которую они сняли мне летом, о моих интересах сейчас и увлечениях, об учёбе в музыкальном институте, не жалею ли, что выбрала эту специальность.

О новых друзьях и однокурсниках, преподавателях, и только в последнюю очередь об оценках. Но на них тоже долго не задержались. Честно, я думала, что по приезде к родителям мне будет нечего им доложить, потому что мы созванивались почти каждую неделю и я рассказывала им всё в подробностях, до мелочей. Но как только я ступила к ним на порог - из меня попёрли совершенно новые, нерассказанные вести.

Я рассказала им и об Ульяне, и о своих любимых местах в Москве, и о том, как идёт ремонт, который я затеяла, и не забыла о своём чокнутом одногруппнике, который на прошлой неделе проиграл в домино другу и повис в коридоре на люстре, уже на следующий день сделавшись всеобщим посмешищем как у студентов, так и у педагогов.

Мама рассказала мне о работе и новых  намечающихся спектаклях, её я слушала с большим интересом. Папа поведал о военной технике, сборах и новом стрелковом оружии в их отряде. Мне жаль, что он выбрал себе такую профессию. Из-за этого его практически не бывает дома.

— В ноябре мы с твоей мамой летали в Тольятти.— сказал папа, — Решили перевезти оттуда журнальный столик, который стоял в коридоре, а обнаружили в почтовом ящике столько писем, словно на наш адрес писали все, кому не лень...

— Писем? — переспросила я. — Вы открыли их? Что за письма?

— Пря-я-ям уж, — ответила мама из коридора,
— Их там хоть пруд пруди, все не откроешь. Я вчера посмотрела на конвертах адресантов. Это, наверно, бабушка с дедушкой, потому что все из Краснодара пишут.

— А кто ещё? — бросил папа, перелистывая страницу книги. — Больше у нас в Краснодаре никого нет.

Надежда погасла у меня внутри. Я печально осмотрела гостиную и обратилась к маме, стоящей в проходе:

— А из Тольятти ни одного?...

Мама уставилась на потолок, - видимо, напрягла память, - закинула в рот кусок печенья и спокойно ответила, отряхивая руки:

— Не-а. Точно все из Краснодара.

С этими словами она ушла на кухню и оставила нас. Папа захлопнул книгу и отошёл. Я прилегла на диване в конце гостиной и взглянула в окно отчаянно, подогнув ноги под себя.

Свирепая вьюга выла, свистела, игралась за оледенелым окном. Ветер задул дурными голосами, продуваемыми из-за балкона. Окна были всецело укрыты снегом, словно большое мягкое покрывало повисло на них. Казалось, что вот-вот, и злющая вьюга доберётся до меня, дотронется своей застывшей рукою и заколдует, заморозит моё нежное сердце. Мне сделалось уныло. Метель за окошком словно укутывала меня в свои студенистые объятия и шептала:

«Может, всё-таки обиделся?».

   ***

В ночь на первое января, когда куранты на телевизоре пробили по кругу, я вручила маме «Белую Гвардию», папе - набор для ремонта.

Они поставили передо мной большой подарочный пакет, в котором я нашла фен Dyson Supersonic HD07 и коробочку Ferrero Rocher. Мой восторг был неописуем. Я расцеловала их, как в последний раз. Пожалуй, это был лучший подарок, что они мне когда-либо дарили. Не считая моих золотых серёжек, купленных на отдыхе во Франции.

Само первое января в моей семье прошло черепашьим ходом. Мама дрыхла до шести лицом в матрас, папа в это время ещё даже не ложился, а лежал в креслах и смотрел КВН.

Посуду в эту ночь вызвалась мыть я: терпеть не могу, когда гора грязных тарелок собирается в раковине и ещё утром как назло напоминает о себе.

Следующим вечером, уже поздним и тёплым, мы выбрались на каток, где папа два часа ползал по льду, как птица-нелетун, ни на шаг не отходя от бортика, а мы с мамой гоняли туда-сюда на перегонки и забирали шапку с его головы, смеясь.

На другой неделе пошли на ёлку и наделали кучу совместных фото, затем на ярмарку, где добрая бабушка угостила нас мандаринами, назвав мои волосы роскошными. Гуляли вместе по Красной Площади, ходили в кафешки и смотрели комедийное кино.

С мамой мы болтали, как две подружки. Она была артистичной женщиной, которая относится к жизни играючи. Могла напевать песни, шагая по улице, радоваться первому снегу и сплетничать о бесящих коллегах.  Мне нравилось её такое лёгкое отношение к жизни. Но это не делало её слабой или глупой.

Несмотря на Новогодние праздники, вчера мама снова ненадолго ездила в театр, а когда вернулась, то сообщила мне одну интересную новость.

— Намечается крупный спектакль на День Святого Валентина. Режиссёр заметил, что нашему театру недостаёт талантливых вокалистов. Как ты смотришь на то, чтобы попробовать свои силы?

Я вытаращилась на неё, но предложение сразу не отвергла.

— Я даже не знаю, какой ответ дать на такое...крупное предложение, — смутилась я, — Пока скажу, что нет. Мне нужно время подумать...

Мне нравилась эта тактика: сказать нет, не подумав. Потому что если ты скажешь «нет», то у тебя есть время на раздумья, и ты сможешь потом сказать «да». А вот если ты сразу скажешь да, то уже не сможешь потом сказать «нет».

— Поняла, — мама уселась на стуле и радостно растёрла ладони друг об друга, — Только сообщи мне до начала февраля о своём решении! О Господи, что это с ним?...

Она потянулась к моей шее, напуганно замерев. Взяла в руку мой крестик и подняла на меня глаза, полные ужаса.

— Он...чернеет? — спросила мама с интонацией, по которой я поняла: она впервые видела такое явление. — Ева, ты не роняла его никуда? Почему он такой мрачный?

Её тон только нагнал на меня ужаса. Мне стало в два раза страшнее, чем когда я увидела это у себя дома перед зеркалом. Я сказала маме, что мой крест начал чернеть где-то седьмого ноября - я помнила, что в этот день у меня был сеанс у Димы, после которого это и началось. Мама не успокоила меня.

Она только сказала, что если крест приобретает тёмные оттенки, и на это не было веских причин, например, если он не ронялся в грязь, то это указывает на то, что его обладатель в ближайшем будущем совершит грех. Либо уже совершил.

— Я ничего не делала и не собиралась... — тихо и испуганно обронила я. — Мама, я правда не знаю, в чём дело...

Она поднялась и тревожно обняла меня обеими руками.

— Я очень на это надеюсь, Ева. — сказала она на выдохе. 

                                         ***

За день до отъезда я собралась с духом и решилась рассказать родителям о Диме. Я поведала им о том, что нас познакомила его сестра, что он - чернокнижник и играет на электрогитаре, что это именно он набил мне шашечницу над грудью и о том, что я ночевала с ним в загородном доме и обсуждала эзотерику, таро и проклятия всю ночь.

Добавила ещё, что он выглядит как воплощение дьявола, и что назвал меня классной, когда мы прощались утром во дворе.

Лица моих родителей нужно было видеть, когда они сидели и слушали меня. Они странно переглядывались с каждым моим рассказом, сидели с круглыми вытаращенными глазами, а когда услышали о том, что я ночевала с ним под одной крышей, так скрутили рожи, словно всё это время я рассказывала им про какого-то бича в шароварах с триллионом морщин на лбу, играющего на балалайке на автобусных остановках и назвавшим меня «Муадмуазэль».

— Вы скажете что-нибудь, — с небольшим раздражением выдала я, — Или продолжите сидеть с такими кислыми лицами?

Они ещё недолго помолчали, снова переглянулись, словно договорились о чём-то без слов, а потом выпалили свою проповедь. Я пожалела о том, что рассказала им, в моменте.

Сначала в меня, как петарда в лоб, прилетели возмущения родителей тем, чем занимается Дима.

— Как ты можешь так спокойно говорить о том, что подружилась с чернокнижником? Это глубокий ужас, Ева. То, чем занимается этот парень просто неприемлемо. Более того, это страшно! Ты хоть понимаешь, что связалась с человеком, который служит дьяволу? Нет, это ни в какие рамки не лезет...

— Да кто их устанавливает-то - эти рамки? Лично я не вижу ничего страшного в том, что он увлекается магией! Откуда вам знать, какой он человек? Он очень хорошо относится к своей сестре, общался со мной очень открыто и искренне всю ночь напролёт, у нас много тем для разговора, он помог мне подняться, когда я упала на льду, — Я начала расхаживать по кухне туда-сюда и судорожно надумывать, что бы ещё такого сказать, чтобы убедить их в своей правоте, — Он вернул мне мой кулон, когда я забыла его на студии, он сказал, что ему нравится общаться со мной, и вообще, я считаю, занятия чёрной магией не делают его плохим человеком!

«И не вижу ничего плохого в том, чтобы самой увлекаться ею...», — подумала я, но тут же отвернулась и сомкнула губы, чтобы это не дай бог не вырвалось из моих уст. Тогда меня сравняют с землёй и точно вышвырнут на улицу, да ещё скажут катиться к дьяволу...

Папа делал большие глотки чая и молчал, будто я разговаривала со стеной. Мама поверхностно слушала меня и пыталась вставить что-то своё параллельно, но, когда поняла, что меня не остановить, упёрлась рукой на лоб и отвела взгляд в ожидании, когда я уже договорю.

— Не вы ли учили меня, что это неправильно - судить человека по его интересам? — я разочарованно покачала головой. — Не вы ли учили не разделять людей по таким признакам? Почему вы резко изменили своё мнение?

Сейчас я была готова лечь здесь костями, только бы доказать им, что Дима хороший друг. Но мои старания, кажется, шли коту под хвост.

— Посмотрим, как ты запоёшь, когда этот же хороший друг наведёт на тебя какую-нибудь порчу или проклятие в результате вашей мелкой ссоры, от которого ты никогда не отделаешься. Посмотрим, Ева, что ты скажешь, когда твой крест станет чёрным, как наша дверь, а самочувствие ухудшится от присутствия такого человека рядом. — выдал мне папа на все мои высказывания. — Только тогда тебе будет некого винить кроме себя.

Не знаю, почему, но меня очень взбесило, когда он сказал про сглаз или порчу. Я почувствовала себя оскорблённой после этой фразы. Во мне загорелось какое-то жгучее рвение тут же Диму защитить, прямо как защищает разъярённая медведица своих детей.

— Нет, — наотрез сказала я, — Он мне ничего не сделает, я нравлюсь ему, как подруга, это совершенно не логично, у него просто нет причин!

— Это всего лишь первое впечатление, — безэмоционально ответил он, — Пройдёт время, и, поверь, причины появятся. Это абсолютно другой человек, с другими взглядами и ценностями: тебе стоит один раз ему не угодить, и он решит проучить тебя или просто посмеяться над тобой - что у него обязательно получится, потому что такой человек будет читать тебя по твоим глазам, губам... — он хотел добавить что-то ещё, но остановился на этом. — Ева, вообрази: он будет знать всё о тебе и умело этим пользоваться. Моё мнение таково, и оно неизменно: я не пущу тебя к нему и на пушечный выстрел.

Папа поднялся из-за стола и ушёл. Хорошо, что он это сделал. Я сейчас была очень зла и могла наговорить лишнего.

Я осталась беспомощно стоять посреди кухни, переваривая все его слова. Меня душила обида, крытая горьким разочарованием. Будто весь мир рухнул на моих глазах.

За окном стемнело. Мама подошла ко мне и приобняла, тяжело вздохнув. Я стояла неподвижно в её объятиях и подбирала слова в надежде, что меня поймёт хотя бы собственная мать.

— Мама, он совсем не знает Диму, — сказала я,
— Он ведь даже не попытался понять меня. Мама, почему он так категоричен? Зачем так оскорбительно говорит? Мне так больно...

Мама утешительно погладила меня по голове.

— Послушай меня сейчас очень внимательно, — сказала она и отстранилась, взглянула на моё унылое лицо, — Я скажу тебе то, что мне очень хочется до тебя донести.

Я затихла, чтобы услышать суть. Может быть, она и вправду пытается объяснить мне что-то важное.

— Ева, я хочу, чтобы ты остерегалась таких людей. С бóльшей вероятностью это обернётся для тебя очень страшно. Нет, я всё понимаю: вернул, помог, назвал, поговорил, улыбнулся. Но не искажай истинное понятие слова «экстрасенс». Это очень тонкий, догадливый и цепкий человек, более того, он хороший психолог. Такие разбираются в людях лучше всяких специалистов. Что будет, если ты свяжешься с ним, ты хоть можешь представить? Все, слышишь, все сверхчувствительные люди дружат с дьяволом, и твоему кресту на шее, — она взяла его в руку и заглянула мне в душу, — Как и чистоте твоей души, однажды придёт конец.

Я слушала её и чувствовала, как внутри что-то распадается на руины. Мама тем временем продолжала.

— Всевышний навсегда отвернётся от тебя, твоя душа возьмёт на себя такой тяжкий грех, что ты никогда не расплатишься за него. Вокруг полно людей, умеющих быть хорошими друзьями. Но конкретно таких друзей я очень прошу тебя сторониться. Больше всего на свете я боюсь, что между тобой и этим человеком зародится какое-нибудь сильное чувство. Говорю тебе наперёд: оставь эту пустую надежду. Любовь к чернокнижнику - страшная болезнь, которая ни за что не должна проникнуть в твою голову. Если я узнаю, что между тобой и этим человеком есть даже какое-то общение, не дай бог такое чувство, как любовь, я бессильна. Ты умная девочка, так вот не делай глупостей: не связывай себя с дьяволом ни в одной из точек.

                                          ***

Я покинула родительский дом днём. На этот раз я ехала одна. Автобус был мало заполненным, моя сумка сделалась куда меньше, ведь я выгрузила и оставила подарки и угощения у родителей. На душе было непонятно. Я ехала одна в самом конце и рвала билетик в руках на части. Примерно так вчера обошлись с моими надеждами.

Печь не грела, погода не радовала, сердце уже не ликовало так сильно. Сегодня я совсем не слушала его: мной весь день двигал разум. Наверно, поэтому я выглядела такой серьёзной.
Моя дорога домой сопровождалась песней "Desire" от "MEG MYERS". Вместо того, чтобы описывать свои чувства после отъезда, я просто скажу, что слушала её на повторе, и эта песня скажет всё за себя.

Да, о некоторых вещах вчера мне действительно следовало молчать. Потому что вчера два человека сделали всё, чтобы поселить во мне сомнения.

Вернее, попытались. Они были так довольны моим молчанием. И одной лишь мне известно, что оно, на самом деле, означало далеко не смирение и послушание. Они, похоже, надеялись на то, что теперь я затрясусь от слова «магия» так же боязливо, как они, и в ужасе от их сказок навсегда порву связь с Матвеевым.

***

«Завтра вернусь в Москву. С Димой уже поговорила, он скоро напишет тебе, и вы договоритесь встретиться.», — высветилось сообщение Ульяны на экране моего телефона.

«Отлично», — напечатала я.

«Они умные люди, так вот пусть не делают глупостей: не тешат себя ложными надеждами на то, что я так по-детски ведома и внушаема».