Насквозь

— Сейчас, ещё минуту... — Прикрыв глаза, я вцепилась за край дверного проёма изо всех сил и не делала ни движения. Голова шла кругом, темнота перед глазами начинала медленно рассеиваться. Мне нужно было переждать, пока она уйдёт окончательно, и ехать домой.

— Что с тобой? — переживал Дима и кружил возле меня туда-сюда.

— Всё нормально, — наконец сказала я, когда вновь смогла видеть мир без тёмных кругов. —Просто в глазах потемнело.

— Стой, — сказал Дима и взял меня за локоть, когда я, пошатываясь, попятилась ко входной двери. — А ты точно сможешь добраться до дома?

— Смогу, — мрачно ответила я и откинулась к стене: перед глазами снова стало темно. — Ой...

— Оставайся, — решительно сказал Дима и снял с моего плеча сумку, положил на пуф. — Нет, в таком состоянии я тебя никуда не пущу.

— У меня всего лишь закружилась голова, ничего серьёзного. — я взяла сумку и, зажмурив глаза, направилась в к выходу.

— Ева, я не хочу нести ответственность за то, что будет с тобой, когда ты выйдешь на улицу. Не глупи, оставайся. — настаивал Дима.

Но моя настойчивость была куда настойчивее.

— Я поеду домой. — я провернула щеколду на двери и в последний раз обернулась на него. —Прости.

— Значит, я отвезу тебя. — сказал Дима, накинул куркту и вышел за мной в подъезд.

— Вот скажи, тебе в преддверии ночи нечем заняться? Оставайся и не занимайся ерундой, со мной ничего не случится. Я даже пришлю тебе СМС, когда доберусь до дома, чтобы ты спал спокойно!

— Я лично везу тебя домой. — ровно сказал он, проворачивая ключ в двери и невзирая на мои возмущения. — Либо остаёшься ты.

— Оставайся говорю! — прикрикнула я, и эхо моего голоса разлетелось по этажам. Дима отрицательно помотал головой и сунул ключи в карман.

— Нет.

Моя голова по-прежнему раскалывалась из-за того, сколько я плакала сегодня. Разговаривала я вяло и устало, проглатывая боль. Я ни о чём не думала: любое погружение в мысли вызывало у меня отвращение, а понимание того, что я проеду через целую Москву, прежде чем оказаться в своей квартире, вызывало желание упасть навзничь прямо на ступеньках и лежать до утра.

Мы вышли из-под козырька крыши, и я ощутила в гортани свежую прохладу. Остатки дождя капали с машин, припаркованных во дворе, на сырой асфальт. На ночном небе не было ни одной звезды, словно кто-то прошёлся по нему и забрал. Все до единой.

Я безэмоционально села на переднее. Дима сел за руль.

«Сорок минут езды, подумать только...»

— Не смею спрашивать, как ты себя чувствуешь,— признался Дима, глядя на кипящую машинами дорогу перед собой, — Подозреваю, настолько херово, что мне и не снилось.

Я безразлично глядела то на Теслу, волочащуюся впереди, то на руку Димы, крутящую руль.

— Спасибо тебе. — выдала я и горько поджала губы.

— Спасибо? — переспросил он и взглянул на моё измученное лицо. — За что? Я сломал тебя...

Я молчала.

— Скажешь что-нибудь?

— Ты не представляешь, сколько сделал для меня всего за несколько часов.

— И что же я сделал? Заставил тебя плакать? Ничего хорошего.

Дорога домой была мне чем-то на уровне терапии. Мы ехали в темноте: Дима не включал этот мерзкий свет над головой, от которого болят глаза, за что я была ему мысленно благодарна. Ехал он в спокойном темпе, отчего меня не укачивало. На средней громкости играла прекрасная песня исполнителя The Weeknd -
— Lost in the Fire, которая словно укутывала меня в мягкое одеяло.

— Ты очень недооцениваешь свой поступок,
— заметила я, — Боль мне причинил не ты, а то, что ты сказал, - и это не одно и то же. Ты открыл мне глаза, бесцеремонно и нагло швырнул мне правду в лицо, разнеся в пух и прах пятилетнюю ложь, которой кормила меня семья. И мне это понравилось.

Я видела, как на его лице мелькнула улыбка удивления, которую он тут же подавил.

— И всё-таки прости меня.

— Перестань сейчас же. За правду не извиняются, а за ту, что меняет жизни людей - тем более.

— А как теперь жить с такой правдой? — он выжидаемо повернулся на меня. Наши взгляды встретились. — Ты хоть немного об этом думаешь? Мне, например, представить страшно, как спать по ночам, зная, что тебя убили, а убийцу покрывали пять лет. Мне страшно отпускать тебя домой, просто страшно прощаться с тобой после такого разговора...

Я смотрела в его чёрные глаза, полные тревоги и страха за меня, и приходила в такое состояние тоже.

«Не прощайся», — почему-то пронеслось в моей голове.

— А мне страшно оставаться наедине со своими мыслями, — всё, что смогла сказать я.

Когда я лягу спать, мои мысли сожрут меня с потрохами, а уже наутро я буду умываться слезами. Это я прекрасно понимала.

Я не знаю, как прошла бы моя дорога домой, реши я ехать одна. Почему-то от присутствия Димы рядом мне было легче. Бурлящая улица Москвы за окном, светлая песня, играющая в машине и его завораживающий голос, которым он говорил со мной, пока мы ехали - благодаря этому мне было не так тяжело, как могло бы.

— Эмоции не убьют тебя, а вот их подавление может. — ответил Дима. — Не бойся своих чувств, они ведь часть тебя. Большая и не менее важная.

— Боюсь, боль внутри сильнее, чем я могу вынести. Она навалится на меня, как надвигающаяся волна беспощадного моря, и накроет с головой так, что я уже не выберусь.

— А ты возьми огромную кадку с насосом и откачивай эту волну до последнего. — метко подшутил он, заставив меня горько улыбнуться. — Карта ляжет так, как ты её положишь.

Спать мне уже не хотелось. Настроение было на нуле, но Дима всеми силами пытался поднять его шкалу хоть на одно деление.

— Ева, пообещай мне, пожалуйста, одну вещь.

— Какую? — устало и расслабленно спросила я, полулёжа на переднем. — Купить кадку?

— Нет, — серьёзно сказал он, повернулся и прожёг взглядом, — Пообещай мне, что ты справишься. Что не сделаешь глупостей этой ночью.

Меня так клонило в сон, что мне потребовалось пол минуты, чтобы понять, о чём он говорит.

— Пообещай. — натвердо сказал он, глядя на меня не отрываясь.

В его взгляде было то упорство, та требовательность и строгость, которая тут же вытащила из меня покорное «обещаю». Дав ему обещание, я словно поклялась и перед самой собой, и эта стойкость придала мне сил.

Вскоре мы въехали на улицу Щипок. БМВ был припаркован между двумя серыми фольксвагенами, но выходить мы не торопились.

— Ульяна - она знает о том, что это Мадина пыталась убить меня? — спросила я и потупила взгляд в окно, на парковку. — Ты рассказал ей?

— Рассказал, — честно ответил он, — Прости. Не нужно было?

Я и сама не знала, как было бы лучше. И думать особо не хотела - было не до этого.

— Нужно, — ответила я от фонаря. — Пусть знает.

Тем вечером Дима проводил меня до самой квартиры, и, убедившись в том, что я не свожу концы с концами, наконец спустился вниз и уехал, перед этим ещё раз окинув меня осмотрительным взглядом. Я провернула ключ в замке, зашла в тёмную проветренную квартиру, которая казалась мне чужой, включила в коридоре свет.

Я уехала отсюда утром, а вернулась во втором часу ночи. Тогда я ещё не знала, с чем внутри я вернусь сюда. Это была не моя кухня в провансе, не мои бежевые обои и не моя кровать. Сейчас всё здесь казалось мне каким-то странным, незнакомым.

А ведь Евы больше нет. Ведь Ева ещё днём умерла у этого парня в ванной, а в её квартиру вернулась её подделка, её неудачная копия.

«Что я делаю в мире, где деньги решают судьбы людей? Где родители покрывают убийц своих же детей? Где подростки убивают таких же невинных подростков?»

Нет, не таким видела мир та жизнерадостная Ева с огоньками в глазах, что верила в дружбу, справедливость и, самое главное, - верила каждому слову своих мерзких родителей. Тех самых, что с детства приучили верить им и тряслись за свои жопы, услышав, что дочь подружилась с экстрасенсом.

Я могла бы позвонить им и расставить все точки над И, могла бы раскрыть их пятилетнюю ложь в два счёта, так же, как это сделал Дима, но мне это обернулось бы чудовищным скандалом. Что я скажу? Что я была дома у чернокнижника, к которому мне насмерть наказали ни на шаг не приближаться? Что взяла рисунок из его рук, что он даже прижимал меня, плачущую, к себе и дышал со мной одним воздухом? Боюсь, их, бедных, схватит паралич.

Я сидела в конце своей кухни на полу, прижавшаяся к стене, и чувствовала, как разрывается моё сердце. Как кто-то вонзает в него свои острые иглы и рвёт, рвёт, рвёт. В ту ночь мне казалось, что весь мир обрушился подо мной. Я сжимала от боли свою футболку, била кулаками по паркету со злости, словно это могло мне чем-то помочь.

Злоба была такой сильной, что я швырнула в стену свою любимую чашку, которую мне дарила Ульяна на Новый год. Она уже давно валялась в углу, разбитая вдребезги, но это не помогало мне справиться с океаном, поглощающим меня изнутри. Я не поверю больше ни одному слову своих родителей, довольно.

Эта ночь стала для меня невыносимой пыткой длительностью в шесть грёбанных часов. Я толком и не спала, а лишь вертелась туда-сюда на кровати, пока за окном не рассвело, и, измученная бездействием, встала в восемь. Мне было плевать на соседей, любящих поспать до обеда: в восемь я села за фортепиано и стала наигрывать очень тревожную мелодию, постепенно перерастающую в страшную.

Музыка текла по моим венам и разгоняла все эмоции во мне прочь. Я играла всё подряд: и «Лунную сонату», и «К Элизе», и «Полёт шмеля». Пару раз сыграла Марию Чайковскую. Музыка была единственным спасением, а фортепиано - моим храмом, убежищем.

Петь сегодня не получалось: слишком много всего сидело внутри, и голос попросту расстраивался. Зато я играла, пока не покраснели мои пальцы. Это был мой способ справиться со стрессом.

Соседка стучалась ко мне в девятом часу, но я не открыла ей, и поэтому она начала стучать по батарее. Я игнорировала и продолжала играть. Пусть хоть ОМОН вызывает.

«Люди гораздо сильнее, чем думают»

«Сейчас тебе может казаться, что ты не выдержишь, но пройдёт время, и ты увидишь, что всё выдержала»

«Эмоции не убьют тебя, а вот их подавление - может»

«Карта ляжет так, как ты её положишь»

«Пообещай мне, что справишься»

Слова Димы надолго засели в моей голове. Возможно, это они каждый день потпитывали мой интерес к жизни, иначе ещё в ту ночь я бы склеила ласты.

Мои следующие дни после нашего разговора были монотонными, их можно было слить в один долгий день, в который я то и делаю, что езжу на пары, готовлюсь к выступлению и убиваю пальцы на пианино. Внутри мне всё это время было паршиво, словно кто-то нагадил мне в душу, и я едва справлялась с этим состоянием.

В институте всё было одно и то же: куча нот, обиженная жизнью преподша по гитаре, придурковатые одногруппники, ненавистное всеми сольфеджио, тишина в коридорах и пара практик в неделю. Всё стало как-то скучно.

Вставать по утрам мне было тяжелее, на душе скребли кошки. По выходным я могла валяться в постели до обеда, пусто глядя в потолок, с горем пополам доползти до ближайшего супермаркета в пижамных штанах и взять себе картофельное пюре, сыграть пару мелодий на пианино для успокоения души и лечь в девять, потому что не нахожу, чем себя занять.

Сказать честно, к выступлению я больше практически не готовилась. За эту неделю мне как-то на всё стало наплевать. Я не заходила в соц сети, не отвечала Ульяне, почти не готовилась к учёбе и сидела дома. Надеюсь, это не признак чего-то серьёзного, а просто моему организму понадобился перерыв.

Было то, что придавало мне сил и энергии, что подпитывало меня и дарило веру в лучшее. Это когда я вспоминала весь день и половину ночи, которую провела с Димой.

Когда я крутила в голове один лишь его образ, то было ощущение, будто на сердце разливается горячий чай с мёдом. За эту неделю я частенько возвращалась к этим воспоминаниям и проживала этот день заново. Со всеми слезами, болью и разочарованиями. Но и со всем успокоением, добротой и поддержкой, что дал мне Дима.

Удивительно, но иногда мысли о нём даже заставляли меня встать с кровати и сделать что-то по дому, встретить закат на балконе, мотивировали на учёбу и жизнь в целом.

Я старалась почаще эмоционально возвращаться в тот день, потому что там было много ресурса. Там были неимоверные силы, в которых я на данный период очень нуждалась.

Я помню, как папа говорил мне, что моё состояние ухудшится, если я приближусь к Диме хоть на чуть-чуть. Помню, как мама нагоняла страха своими домыслами и уверяла, что общение с ним обернётся для меня страшно.

Так вот всё вышло в точности да наоборот. Общение с этим парнем спасло меня, а страшным обернулись как раз годы доверия своим родителям, построенные на грамотно продуманной лжи.

                                           ***

Распахнув горячую стеклянную дверь, нагретую температурой солнца, я вошла в тесное и душное помещение в белом цвете.

Это был просторный коридор школы искусств.

Посреди него стояли две высочайшие колонны, его стены были опечатаны красочными изображениями творческих личностей: певцов, актёров, хореографов, музыкантов. На высоких потолках красовались сверкающие люстры. Вдоль стен в ряд стояли горшки с высокими цветами, расположенных от большего к меньшему. Толпа подростков удалилась в зрительный зал, когда я переступила порог заведения.

Я сдала куртку в руки полненькой пожилой женщине в синей жилетке - гардеробщице, принимающей одежду и выдающей номерки, затем пошла в уборную и проверила внешний вид, а когда вышла из неё, нашла глазами Валерию Дмитриевну. Она стояла за толпой стариков в конце коридора и разговаривала с какой-то молоденькой балериной. Я пробралась к ним сквозь толпу и улыбнулась обеим. Валерия обернулась.

— Волнуешься? — спросила она меня.

Валерия была при параде: золотистые волосы были завиты и подкреплены шпильками, платье нежно-сиреневого цвета чуть спадало с её хрупкого плеча, на глазах мерцали светло-бежевые тени.

Балерина выглядела изящно и утончённо: белая майка, сидевшая вплотную к худощавому телу, тюлевая пачка, открывающая её длинные элегантные ноги, пуанты жемчужного цвета, повязанные лентами вокруг стоп.

Тоненькие брови её были правильно вздёрнуты вверх, лицо было покрыто тональным кремом, серые глаза смотрели на всех доверчиво и невинно. Я смотрела на неё, как на музеевский экспонат и думала, настоящая ли она. Я никогда не видела балерин вживую.

— Ещё как, — ответила я и вновь попыталась незаметно рассмотреть балерину. Она тоже посмотрела на меня. — Вы такая...изящная...—неловко сказала я ей. Она затянула пуанты на ногах поуже и поблагодарила меня.

— А вы такая стильная. — выдала она мне и указала взглядом на мою блузку с кружевными рукавами, отчего я засмущалась.

— Пойдём, пойдём,— к ней выбежала балерина с крупным изогнутым носом и бородавкой над губой и утащила её за руку.

Мы простояли с Валерией около десяти минут, поделились своими предконцертными переживаниями и спустились на цокальный этаж, прошли через кабинет изобразительного искусства и поднялись за кулисы.

За закрытыми бордовыми шторами слышались шумные разговоры и суета. Я сидела на низкой облезлой скамье за первой кулисой и держала в трясущихся ладонях лист со словами.

До начала концерта оставались считанные минуты. Мимо меня туда-сюда метались то балерины в этих больших тюлевых юбках, то девочки-подростки с микрофонами в руках, то наряженные актёры в странных костюмах.

За соседней кулисой стоял старый, обдолбанный со всех сторон рояль, за моей спиной - выкрашенный стол, заваленный чьими-то микрофонами и листками с речью. Свет софитов на высоком потолке, суматоха актёров на сцене, шёпот зрителей за ещё не раскрытыми шторками и командное волнение - всё это было мне знакомо, я сталкивалась с этим регулярно в институте. Там я в основном выступала с игрой на гитаре или фортепиано, а вот с вокалом - ещё никогда.

— Так, я щёлкнула, смотри, — шепнула Валерия и торопливо присела рядом, держа в руках телефон с открытым изображением плана концерта, — Ты выступаешь третья, — она постучала по экрану ногтём, — Это после вон той девушки, — тут она ткнула пальцем на размулёванную девушку с красными губами и чёрным пучком за кулисой на другой стороне,
— И после того актёра, — показала на кудрявого парня в костюме пирата, с искусственным мечом в руке и залепленным глазом. 

Я посмотрела на него и ясно кивнула.

Валерия просвятила меня и убежала на другую сторону, пристроилась на скамье возле какой-то актрисы. Шумиха зала затихла, тёмно-красные кулисы разбежались по сторонам, и свет на сцене сменился на яркий розовый.

Я сидела в окружении танцовщиц и чувствовала, как у меня захватывает дух.

«Господи, как перед прыжком с тарзанки...»

На сцену вышла стройная брюнетка с офисным мольбертом в левой руке и микрофоном в правой. С противоположной кулисы к ней вышел молодой парень. Они переглянулись и поприветствовали зрителей, по очереди прочитали с мольбертов вступительно-поздравительную речь и объявили концерт открытым. Было слышно, как зрители зааплодировали.

Пара разошлась по разным кулисам, продюсер включил торжественную мелодию, которая проиграла с пол минуты, и, когда она затихла, на сцене появилась та самая девушка с яркими губами. Она пела какую-то длинную английскую песню о любви. Её исполнение мне не понравилось: голос звучал низко и прокуренно, из-за чего был похож на звук из какой-то тяжелой трубы.

У парня в пиратском костюме была любовная театральная постановка. Он был не один: с ним была харизматичная девушка с большой шляпой на голове, в рваных лосинах и на наборных каблуках. Из-под тёмной шляпы виднелась её злобная улыбка, загорелые пальцы её были покрыты крупными ржавыми кольцами. Мне жаль, что я прозевала их номер. Пока я искала свой микрофон на другой стороне, он уже почти закончился, и они вдвоём сбежали через заднюю дверь в гримёрку.

Заиграли первые ноты мелодии моей песни, и я почувствовала, как микрофон становится тяжёлым в моей руке. Я поднялась - ноги затряслись, дыхание участилось, словно я ездила по американским горкам, а не стояла за кулисами в преддверии своего номера.

Сейчас, за минуту до своего выхода, слова Димы вновь повторились в моей голове. Карта ляжет так, как я её положу, а значит, всё зависит только от меня. Только мне решать, каким будет моё выступление. Я выпрямила спину и вышла из-за бордовой шторы.

Меня встретил тёмный зал, набитый людьми разных возрастов. Я не видела их лиц. Лишь серебряные вспышки их фонариков на телефонах, бьющие в глаза своим ослепительным светом, от которого я попыталась рукой отгородиться.

Поднеся микрофон на уровне губ, я попала в первую ноту.

«Так метко и удачно»

Затем во вторую, третью. Всё шло как по маслу.
Я устремила взгляд на последние ряды, которые были от меня так далеко, что там было не видно ни зги, и вцепилась в этот микрофон как можно крепче, поскольку моя рука нервно тряслась, и я всё боялась его выронить. Всё это время моё тело было напряжено, но на припеве я расслабила его, и петь стало ещё легче.

Музыка играла так близко, что стояла у меня в груди. Мой голос лился в микрофон, как звонкий ручей, разносился по залу и возвращался как мне. Особенно на высоких нотах. Он был моим спутником, моим бумерангом, который куда ни брось - он всё равно прилетит обратно.

Гортань была расслаблена и приподнята, я чувствовала диафрагму, поэтому звук был сильным и чистым. Таким звонким, что стоял в моих же ушах.

Мне нравилась эта песня. Полину я обожала с неприличной силой. На практиках в институте я всегда брала её песни. Только за последнюю неделю практик по вокалу у нас не было. И вокала тоже. Всё потому что преподша сломала ногу на лыжном курорте - неподрасчитала скорость, слетела с трассы и улетела в сугробы. Заменять её было некому, и я успела ужасно соскучиться по вокалу.

«Боже, как я хотела, как мне нужно было пропеться. Как давно я это не делала...»

Петь для меня - всё равно что глотать воздух. Когда долго этого не делаешь, то постепенно начинаешь задыхаться, и в итоге всё равно к этому возвращаешься. Пение прогревало мою душу, я чувствовала себя птицей, которая годами сидела в тесной клетке и наконец вылетела наружу.

На улицу.

На крышу.

Выше облаков.

Выше звёзд.

— Даже если больше не вдвоём. — пропела я последнюю строчку. Последние ноты мелодии затихли, секунду повисела тишина, и зал заполнился бурными аплодисментами. Я почувствовала отдачу, взаимосвязь со зрителями, и от этого я преисполнилась счастья. На моём лице засияла ослепительная улыбка, ноги по-прежнему немного подрагивали, но по приходу за кулисы стали расслабляться.

Скрывшись из малинового дыма, я спустилась к кабинету изобразительного искусства и пошла прямо, вскоре оказалась в фойе, которое, из-за продолжения концерта, совсем пустовало. Одна лишь уборщица ходила с голубым ведром по туалетам и кряхтела, словно вот-вот развалится на кости.

По приезде на улицу Щипок я забежала во «ВкусВилл» - супермаркет здорового питания, в котором я всегда закупалась - и взяла себе салат из летних овощей, который я съела только вечером. В сложные периоды жизни меня всегда отрезало от еды. У меня пропадал аппетит, и пока я в стрессе, поесть меня не заставишь. Так и происходило в последнее время. Сегодня весь мой рацион составил ежевичный чай с круассаном в десять утра и купленный после выступления салат. В девять...

Пока я ковыряла его вилкой, мысленно заставляя себя съесть ещё хоть одну дольку помидора, мне то ли показалось, то ли в мою дверь правда постучали.

Я оставила еду на столе и вышла в коридор, включила свет, как вдруг вспомнила, что этого делать было нежелательно. Мало ли, кого там принесло, ещё и в такое время...

По двери ещё раз тихо постучали. Я стояла возле шкафа и недоверчиво смотрела на неё. Подошла и спросила:

— Кто там?

— Ева, открой, пожалуйста, дверь, — сказал кто-то за дверью, но по голосу я так и не поняла, кто это.

«Стало быть, кто-то из знакомых»

Прокрутив щеколду пальцами, я потихоньку приоткрыла дверь.

— Добрый вечер, — настороженно кивнул Дима,—Всё хорошо?

Он выглядел уставшим. Его лицо имело несколько помученный вид, волосы цвета вороньего крыла были растрёпаны, словно он пробежал марафон, и он был в лёгкой джинсовой куртке - той самой, которая была на Ульяне в тот день, когда мы познакомились в автобусе.

Что-то расцвело во мне, когда я увидела его на площадке.

— Добрый, — ответила я, дожёвывая помидор и глядя на него с недоумением, — Да...

На последнем слове у меня встал ком в горле. Мой голос задрожал и смялся в тихий, едва слышный, и мне стало неловко.

— А мне кажется нет, — сказал Дима сердито, —Может быть, ты потеряла телефон? Или же разучилась брать трубку? Я весь извёлся, пока пытался дозвониться до тебя...А делаю я это с понедельника. Я обзвонил Ульяну: она тоже не может до тебя дозвониться и собиралась ехать к тебе, но я отговорил её и сказал, что поеду сам. Я спрошу ещё раз: у тебя точно всё хорошо?

Мне стало стыдно. Дима выглядел сердитым, и было видно, как он злился. Я ещё не видела его таким.

— Я...просто не хотела ни с кем разговаривать, —вымолвила я и поглядела на него виновато. Дима  пронизывал меня бешеным взглядом своих чёрных глаз, и мне стало совестно.

— Ты правда думала, что я оставлю тебя после той ночи, когда рассказал тебе всё? — его глаза бегали то в один мой глаз, то во второй. —
Ты что, думала, что я не буду писать тебе каждый день и интересоваться твоим состоянием? Ты думала, что я швырну тебе в лицо такую информацию и забью на тебя хер? Я не настолько эгоистичен, Ева, — меня передёрнуло, когда он назвал моё имя, — Мне не всё равно, и я, вообще-то, за тебя переживаю...

— А не должен, — ответила я,— Ты знать не знаешь меня, и любому нормальному человеку было бы просто всё равно.

Он помолчал.

—...Значит, я ненормальный. — спокойно выдал он.

«Мой ненормальный», — вдруг вскочило в моей голове, и я отругала себя за это. Мне стало так страшно от этой мысли, словно я сказала это вслух, а не в своей голове. Что я только что подумала...

— Как ты себя чувствуешь? — продолжал ждать моего ответа он. — Я примчался к тебе, чтобы узнать о твоём состоянии, ответь.

Я смотрела на него беспомощно и соображала, что же мне ему ответить. Скажу, что плохо - станет расспрашивать; солгу, что хорошо - поймёт.

— Не отвечай, я понимаю. Молчание - тоже ответ.

— Я ломаюсь, Дим, — ровно произнесла я, — С каждым днём всё сильнее. После нашего разговора всё для меня будто потеряло смысл. Сегодня ездила выступать на День влюблённых, и мне на минуту показалось, что я начинаю пробуждаться к жизни. Но уже к вечеру я вернулась в состояние, из которого мечтаю выбраться. Той ночью в машине я пообещала тебе быть сильной. Так вот прости: кажется, я нарушила своё обещание.

— Ты не нарушила, — отрицал он, — Твоя борьба ещё не закончена, даже не думай. Ты наберёшься сил и всё выдержишь, вот увидишь. Я знаю, что ты очень сильная. Ты ещё не такое выдерживала, а значит, и это выдержишь.

«Да, Дим, если бы ты только знал, что я выдерживала. Наверное, то, что сейчас происходит со мной - цветочки по сравнению с тем, через что я прошла в свои пятнадцать лет».

— Когда уедешь, набери, пожалуйста, Ульяне и успокой её. Скажи, что со мной всё в порядке, просто телефон сломался. Пусть она не переживает. И прости, что заставила тебя и её переживать, некрасиво вышло... — развела руками я.

— Я не злюсь на тебя.

Дима шагнул ко мне и заключил в дружеские объятия. Мне в нос ударил пленительный аромат его духов.

«Как же я соскучилась, — подумала я, — Как же мне тебя не хватало...».

— Поехали гулять? — прозвучало над моим ухом.
Мне показалось, что мне послышалось.

— Чего-чего? — отстранившись, спросила я и взглянула на его лицо: оно было вполне серьёзным. — Ты шутишь?

— Нет, — пожал плечами он. — Я серьёзно, давай сходим куда-нибудь? Ты отвлечёшься, подышишь свежим воздухом и перестанешь думать о херне. Я, знаешь, тоже та-ак заебенился на студии до победного сидеть. Уже мозги плывут от татуировок и музыки. Надо прогуляться, срочно.

— Ну раз срочно, — улыбнулась я, — То почему бы и нет. Мне нужно десять минут. Только не топчи мне тут, а пройди лучше в квартиру. И...не заходи в спальню. Там...идёт ремонт.

                                   ***

Мои «десять минут» легко превратились в двадцать пять. Выйдя из ванной, я не нашла Диму в гостиной, где он должен был сидеть. Неужто он в спальне...

— Дима... — я пронеслась на кухню, но не нашла его там тоже, и оставался только один вариант, где он может быть... 

— Дима! — выкрикнула я и распахнула дверь в спальню. Мои опасения сбылись. Он был здесь: стоял у той самой стены, на которой было написано имя, и глядел на неё с интересом. Я собственными глазами увидела то, чего так боялась.

— Мне придётся многое тебе объяснить, — я подошла к нему молниеносно и встала прямо перед ним. — Это не твоё имя. Это имя моего друга детства, в которого я была влюблена. Я написала здесь о нём.

Он заворожённо глядел на стену, а затем со снисходительной улыбкой посмотрел на меня. Я не поняла его реакции.

— Что ты лыбишься? — воскликнула я. — Подожди, ты не веришь мне?

— Верю, — сказал он. — Просто у тебя красивый почерк.

— Нет, ты не веришь мне, — я ткнула пальцем на его лице в воздухе, — Это правда мой друг детства, я дружила с ним, ещё когда жила в Тольятти, и он нравился мне всё это время, просто так получилось, вот я и вывела здесь его имя. Просто так вышло, что вы тёзки! Кстати, это он спас меня? Ты так и не сказал мне...

Он недолго помолчал, а затем проговорил:

— Да, он.

— А что было после того, как я встретилась с землёй? Ты можешь рассказать?

— Он побежал вниз и вызвал тебе скорую. — сказал он, глядя на меня в упор.

Я умолкла на секунду.

— Тогда я намерена исписать им всю стену. — решительно кивнула я и отвернулась к стене, ещё раз взглянула на надпись. — И возлюбить его ещё больше. Жаль, что я больше не могу поговорить с ним.

«Как же красиво буквы растеклись...»

Я услышала едва слышный скрип паркета за своей спиной, и почувствовала присутствие за ней Димы.

— А что бы ты сказала ему, встретив его снова?
— его голос стал ко мне ближе. Он стоял прямо за мной, и я чувствовала, как он прожигает взглядом мне спину. У меня перехватило дыхание, а кислорода вокруг стало так мало, словно я находилась в открытом космосе, а не стояла в комнате.

— Н-не знаю, — взволнованно ответила я, не оборачиваясь, — Наверное, поблагодарила бы его...

— Ну так поблагодари, — прозвучало сзади.

— Я не могу, — покачала головой я, — Он живёт в Тольятти.

Его ладонь легла на моё правое плечо. Я задрала на него голову и устремила взгляд в его глаза. Мой синий океан встретился с его горьким шоколадом. Моё чистое небо сошлось с его чёрным бархатом.

— Да ну?

Мои ноги приросли к полу, и я ощутила, как онемели мои конечности. У меня появились предположения, которые я сочла совершенно нелогичными, но пока не могла быть уверена в том, что ошибаюсь.

— Это невозможно, — выдала я, какой-то своей частью понимая, на что он пытается мне намекнуть, — Вы не похожи, и всё, что вас связывает - это одинаковое имя.

Он подтверждающе кивнул несколько раз подряд и продолжил за меня:

— А ещё Тольятти, фамилия «Енахин» и то письмо, которое ты написала мне. Этого ли Диму ты любишь всю свою жизнь? — тут он вынул из кармана телефон и залез в галерею, пролистнул пальцем сверху вниз. Тысячи фотографий улетели вниз, он выбрал пальцем одну из самых первых и повернул экран ко мне. Это была фотография пятнадцатилетнего Димы, которую я никогда не видела. На ней он выглядел так же, как и когда нам было пятнадцать: волосы тёмно-русого цвета, крупный нос, бледная кожа, проницательный взгляд. Я узнала на ней того Диму, о котором думала пять лет. Того самого доброго, отзывчивого и открытого. Того, с кем провела в Тольятти всё лето.

— Ты не найдёшь эту фотографию в интернете, она есть только у меня, — сказал он, убирая в карман телефон, — Поэтому я и показал тебе её.

Я молчала, словно аршин проглотила.

—Хочешь, набери её в любом браузере? Ты убедишься, что я не обманываю тебя.

Он попытался протянуть мне телефон, но я отгородилась от него рукой. Он итак уничтожил мои сомнения.

— Ты же Креслина, а твоя мать - Екатерина Креслина. Отец - Александр Креслин. Брат - Ярик...Прости, что надавил на больное. О нём всё так же нет новостей?

Информации было слишком много, я не успевала переваривать, и от этого голова шла кругом. Я всё ещё не могла привыкнуть к осознанию, что передо мной стоит мой друг детства, и мой шок подкреплялся стыдом за то, что только что рассказала.

Теперь он знает, что я нравлюсь ему, и мы уже не будем дружить как прежде. Всё потеряно. Сеанс, ночь в доме, разговор в его квартире, взаимная расположенность друг к другу и куча общих тем - я только что разрушила всё, что нам удалось построить. Браво. Молодец, Ева. Бурные аплодисменты...

— Ну не молчи, — попросил он, — Что там с Яриком?

Я не поднимала на него глаз - понятно, почему. Мне было попросту стыдно смотреть ему в глаза. Теперь он всё знал...

Закрыв рот рукой и сомкнув глаза, я отвернулась в сторону и сжалась от шока. Передо мной стоял мой родной Дима, тот самый, который в пятнадцать лет поселился в моей голове и до сих пор не уходил, тот самый, о котором я плакала ночами, тот самый, чьего письма я так ждала все эти годы, тот самый, от которого пятнадцатилетняя Ева таяла, как лёд.

— Ева, — выдохнул он, подошёл сзади и обнял меня в охапку. Я прижалась к нему, как птица, замёрзшая на холодном камне, пока его руки бережно поглаживали меня по спине - его привычка, сохранившаяся с подросткового возраста. Точно так же он обнимал меня летом на старой даче, и в школьных коридорах во время уроков, и на крышах заброшенных многоэтажек, и тёплыми летними вечерами, когда приходил ко мне. Как же долго я не ощущала этого. — Иди сюда.

Он обнимал меня так, словно мы оба стояли у вагона поезда на станции, и нам предстояло разъехаться на разные стороны света. Словно это последний раз, когда нам можно видеться, словно другой возможности обнять меня у него не будет. Его левая рука продолжала гладить мою спину, правая была на моей макушке.
Мы были так близко, так рядом. Мы были словно одним целым, мы растворялись друг в друге.

— Я так долго ждала тебя, — говорила я, тяжело дыша в его одежду, — А ты всё это время был рядом.

— Ева, я страшно соскучился... — измученно прошептал он и нырнул в мои чистые волосы.