Насквозь

Каждый злодей однажды поступает по-доброму. И каждый добряк однажды предаётся противоположному поведению. В этом и суть нашей Вселенной - здесь ничто не бывает однозначно. В каждой хорошей вещи есть маленький, но минус; в каждом хорошем человеке он есть.
Мой был в том, что я была не готова мириться с чужой наглостью. Принцип «прощения и понятия», которому меня учили в моей семье, отныне не работал. Это я поняла, когда поступила плохо, и, знаете, я почувствовала облегчение. Пожалуй, иногда полезно переступать через свою деликатность и моральные принципы, иначе чужой подлости не будет предела. Вот чему я научилась у Мадины. И за это она теперь ненавидит меня ещё больше.

Настолько, что снова мучит меня по ночам. Сегодня сидела на кровати ко мне так близко, что я могла бы дотронуться её рукой, будь она настоящей. Понимаю, что теперь это точно не прекратиться. Потому что с этого дня девушка моих кошмаров живёт за стеной. Слышит мои разговоры, слышит, как я хлопаю дверью, когда ухожу куда-нибудь, и ходит по той же лестничной площадке.
Всё, что нас отделяет - это лишь какая-то стена, и от этого у меня волосы дыбом. У Ульяны, кстати, тоже: она неловко жмётся и ползёт вдоль стены, когда поднимается ко мне. Ужас.

После разговора с Мадиной на меня обрушилось осознание одной страшной вещи. Когда она начинала говорить о Диме или хоть упоминала его косвенно, мой пульс учащался. А когда я узнала, что она любит его, так ещё и тешит себя надеждами, меня взяла бешеная ревность. В ту минуту я ещё не понимала, что это одно сильное чувство зарождает эти эмоции: эйфорию, ревность, трепет, смятение. Всё ясно. В моё сердце запала болезнь любви. Смертельная, гибельная болезнь, от которой кругом голова и за которую родители поджарят меня на костре.

Правильнее будет сказать, что она и не угасала на протяжении пяти лет, но тогда мне придётся признать, что она врождённа и неизлечима. А это страшно - быть обречённой на любовь к чернокнижнику.

Утром, когда солнце гуляло по ясному небу и грело землю, мне позвонила мама. Трубку я взяла не сразу, так как в это время стояла у плиты и жарила банановые оладьи. Телефон зазвонил в комнате, и сначала я подумала, что мне послышалось. Оказалось, что нет.

— Утро доброе, — сказала мама из динамика, — Ты давно не звонишь мне, Ева, у тебя что-то стряслось?

— Да. — мрачно ответила я, разминая бананы вилкой в пластмассовой чашке.

— Что-ж ты не позвонила мне, не поделилась? Я знаешь, как переживала за тебя...

— Мам, — промычала я, не зная, с чего бы начать, — С моего выпадения из окна прошло пять лет, ты ничего не хочешь мне рассказать? Может, уже пора?

— Что я должна тебе рассказать? — насторожилась она. — Я рассказала тебе всё, ещё когда тебя выписали из больницы, о чём ты говоришь?

— Например о том, кто спас меня, когда моё тело встретилось с землей. Или о том, как я могла получить столько травм, выпав из окна частного двухэтажного дома.

— Я уже говорила, что это был несчастный случай, — напомнила она, — А спас тебя, наверно, Ярик.

— Ярик. — усмехнулась я. — Который был с вами в Краснодаре? Мама, из тебя прекрасная актриса, я тобой горжусь. Но мне не пять лет, и я хочу знать правду.

На самом деле я, конечно же, знала правду, она была у меня на руках. Но мне так хотелось услышать хоть нотку раскаяния с её стороны, что я держала язык за зубами.

— Но откуда я могу знать, кто спас тебя, если меня не было рядом? Я могу всего лишь предположить, но у меня такое чувство, что ты пытаешься мне что-то сейчас предъявить. Не ходи вокруг да около и говори, чего ты добиваешься?

— Того, чтобы ты перестала врать мне! Ты хочешь сказать, врачи не говорили тебе о том, что со мной произошло? — возмутилась я. — Мама, как ты могла пять лет обманывать меня?! Это было не по моей вине и не дома, меня вытолкали в подъезде!

Мама неловко замолчала. Из динамика полилась многозначащая тишина, и я поняла, что попала не в бровь, а прямо в глаз.

— Ева, — ответила она дрожащим голосом, — Скажи мне, кто тебе такое сказал?...

Прикрыв глаза, я собралась с духом, сделала глубокий вдох и сказала:

— Дима.

Мама ответила не сразу. Интонация её тут же изменилась.

— Какой Дима?

— Мой Дима, — не подумав, ляпнула я.

Мне так понравилось называть его моим...

— Если я ещё раз услышу, как ты называешь этого гадкого человека своим, у меня закончится терпение. — предупредила мама. — Ева, я сказала тебе не приближаться к нему, почему я вновь слышу это дурацкое имя? В чём дело?!

— Ну объясни же мне, в чём он гадок? Может, в том, что спас мне жизнь? Или рассказал мне правду, которая была тебе неудобна? По-моему, не тех ты за гадов считаешь!

— Какая разница, что он сделал для тебя, если это чернокнижник? Ты понимаешь, что тебе стоит один раз ему не угодить, и он сделает тебе подлостей ровно столько же, сколько сделал добра?! Он видит насквозь все твои слабости и находчиво пользуется ими, ты правда такая тупая, что не замечаешь?

— Мама...— шокированно протянула я. Она никогда меня не оскорбляла. — Это прозвучало обидно...

Мама устало выдохнула и расспросила меня, как вообще так получилось, что он рассказал мне об этом. Когда я сказала, что для этого он пригласил меня к себе, что нарисовал меня, что обнимал, и что довёз до дома, мама взорвалась, как петарда в воздухе. Ещё и обеспечила мне скандал по телефону.

— Уже поздно, мам. — ответила я, перебивая её громкие возмущения. — Я подружилась с его сестрой, мы гуляли, переписывались, он довозил меня до дома, а ещё он набил мне тату.

— Ты зашла слишком далеко. — сказала мама и выпустила воздух. — Вернее, вы зашли. Вы наделали много непоправимых ошибок...

Мне не понравилось, как она назвала то, что было между нами. Словно это было очень некорректное слово - «ошибки».

— Верно, мы зашли. Но это не было ошибкой, не называй это так. Если так произошло, что мы друзья, значит, так было суждено.

— Неужели я настолько никудышная мать... То, что его руки касались твоего тела, так ещё и оставили на нём вечный рисунок, заставляет меня чувствовать себя бессильной. — говорила мама с отчаянием. — Вот скажи мне, в чём я прокололась? Что однажды пошло не так? Нет, я ни за что не смирюсь с вашей дружбой. Это недопустимо.

Мама была в ужасе от того, что меня касались руки чернокнижника, а меня одолевало странное чувство: мне это нравилось. Мысль о том, что на моём теле навсегда остался рисунок от его руки, будоражила меня, как ледяная вода по утрам.

Эта бабочка была словно напоминанием о том, кому принадлежит моя душа, к кому я всегда хочу вернуться. Я чувствовала себя заколдованной Димой, будто я принадлежу ему, и в этой мысли было что-то страстное...

— Вам придётся смириться, — ответила ей я, — Потому что мы стали слишком близки, чтобы всё оборвать. Уже очень и очень поздно.

— Пока в твоём доверчивом сердце не зародилось никакое чувство по отношению к нему, ничто не поздно. Татуировку можно свести, связь можно оборвать. Но запомни: если ты однажды попадёшь в любовные сети дьявола, то заболеешь смертельной болезнью, и от неё уже не будет лекарства. Если ты полюбишь этого человека, знай, ты навсегда станешь нашей семье разочарованием. Поэтому даже думать о нём не смей, и немедленно пообещай мне порвать с дружбой, пока не наделала глупостей.

После её слов у меня волосы встали дыбом. Ведь это чувство, о котором она говорила с испугом, уже жило в моём сердце...

— Мам...— едва слышно вымолвила я. — Скажи, вы отвернётесь от меня, если я полюблю Диму?

Из динамика опять полилась тишина. Моё сердце заколотилось быстрее. Я хотела и в то же время боялась получить ответ.

— Почему ты такое спрашиваешь? — озадачилась она. — Ева, а ты точно ничего не скрываешь?

Я умолкла, и маме пришлось позвать меня по имени.

— Я тут, — откликнулась я и продолжила стоять на кухне, как стукнутая пыльным мешком.

— Ты же из интереса спросила? — уточнила она.

— Да. — ответила я, глотая слёзы.

                                          ***
Февраль закончился, и март нёсся так же быстро. В Москве наконец потеплело, и все переоделись в лёгкие весенние куртки с сапогами. Грязный снег лежал лишь по краям на некоторых улицах. Уже прилетели грачи, соловьи и жаворонки, стали кружить и щебетать над макушками. На улице по-прежнему было холодно, ледяной ветер ударял в лицо и путал волосы. Оставалось только бродить по сырым улицам в капюшонах, засунув руки в карманы и обмотавшись клетчатым шарфом. Чем мы с Ульяной и занимались по вечерам.

Мы то сидели у меня под пледом и смотрели комедии, то пили капучино в ближайших забегаловках, то грелись у облезлой батареи в чужих падиках и прятали бычки. На одной из таких прогулок Ульяна обмолвилась, что Дима укатил на съёмки, о чём уже было мне известно.

— Что за съёмки? — спросила я, прикладывая холодную щёку к горячей батарее. Тепло разлилось внутри.

Уля натянула шапку на уши и сказала:

— Битвы. Он не говорил тебе?

— Не-а, — я обиженно покачала головой, — Он хотел сохранить это в тайне, но оказался прав, когда сказал, что я, любопытная коза, всё равно узнаю. Не зря у меня есть ты.

— Обращайся, — подмигнула она и подожгла Мальборо. — Что ты хочешь на день рождения?

— Брось, — я махнула рукой, взяла у неё сигарету и приблизилась губами к её зажигалке. Она поднесла и нажала на кнопку. Моё лицо залилось оранжевым светом. — Мне от тебя ничего не нужно.

— Дима был прав, — цокнула она, — Ты реально коза. Значит, подарю на свой вкус.

Я сидела на ступеньке, а Уля стояла напротив и увлечённо слушала мои рассказы о драке с Мадиной. Выражение её лица менялось с моей интонацией.

— И тут я такая н-на-а-а ей по лицу, а она как хвать меня за колено! Прикинь. Даже браслет из-за неё порвала...

— Вот стерва, — выругалась она, — Надо было сапогом по лицу ка-а-ак заехать.

— Я тебя обожаю, — воскликнула я. Она улыбнулась, села рядом и закурила ещё.

***

— Что, уже приехали? — спрашиваю я и открываю сонные глаза. Машина, в которой мы сидим, тонет посреди снежной трассы, по которой гуляет вредная завывающая вьюга.

— У меня есть для тебя кое-что, — говорит парень, сидящий за рулём. В нём я узнаю Диму. — Смотри.

Он суёт руку в карман и протягивает мне маленькое, вырезанное из бумаги сердце. Оно вырезано неаккуратно, погнуто со всех сторон.

— Спасибо, — умиляясь, отвечаю я. Дима забирает его из моих рук и говорит раздражённо:

— Нет, подожди. Это не то. — с этими словами он выходит из машины, захлопывает дверь и, растворившись в темноте, оставляет меня одну. Я сижу в его чёрном БМВ и смотрю в окошко перед собой, встревоженно ищу его глазами во мраке.

Куда он пошёл в такую темень? Ещё и вьюга так разбушевалась. Потеряется ведь...

Дверь машины распахивается, и Дима, замёрзший и уставший, опускается передо мной. Тяжело дышит. На его бледных щеках от холода выступает румянец, а в руках он держит большое ледяное сердце, с которого по локоть стекает чистая вода. Оно такое большое, что еле помещается ему в руки.

— Держи, — с этими словами он перекладывает его в мои. Я беру сердце, и студёный холод накрывает мои ладони. — Это тебе.

— Дима, это...— я держу его трясущимися руками и плачу, — Это невероятно, где ты его достал?

— Я выколол его изо льда, — с добротой отвечает он, улыбаясь мне.

Его рука ласково поглаживает меня по волосам, опускается на мою холодную щёку, медленно пробирается за шею. Я поднимаю на него глаза и теряю голову: Господи, он совсем близко...

Его чёрные глаза отражают свет луны за окошком. Сердце тает в моих руках и растворяется, Дима осторожно опускается рукой на мою талию, пододвигает меня к себе, и его губы медленно накрывают мои. Его язык, как захлёстывающая волна, накрывает мой, в то время как рука ложится мне на бедро, от чего я слегка вздрагиваю и двигаюсь к нему ближе.

Это был сон, который я никогда не забуду. Он приснился мне в ночь на растущую луну и был таким насыщенным, что я сквозь сон чувствовала эти прикосновения, будто всё происходило наяву. У этого сновидения был один минус : я проснулась, и оно закончилось.

                                           ***

Люди часто сетуют на судьбу. По их мнению, она саботирует их планы, не даёт реализовываться и диктует свои правила. До определённого момента я понятия не имела, верить ли в фатум. Долго искала для себя ответ на этот вопрос, и в итоге решила, что найду его в течение жизни, когда наберусь какого-никакого опыта. А пока не знаю.

Я не знала, поэтому считала свои возможности безграничными и творила свою судьбу собственноручно. Думала, что творю.

Каждый день выбирала, куда пойду, чем займусь, на что соглашусь. Чему научусь, чему поверю, а чему нет. Что буду делать через месяц, год. Нашла любимое дело и уверенно шагала по этому пути. Думала, что всё зависит только от меня, что я - творец своей судьбы, и могу раскрасить её, как полотно, самыми разными красками.

Но десятого августа кто-то перехватил у меня кисть. Взял, вырвал её из моих рук и начал рисовать сам. Моей кистью, на моём холсте. Перечеркнул то, что я рисовала с детства, и навсегда закрыл для меня двери хореографии. Но вместо этого открыл двери вокальной студии.

Мне не понравился этот рисунок, и я отчаялась, что мне не оставили выбора. Но прошло время, и я поняла, что меня не сломали. У меня забрали то, что никогда мне и не принадлежало, и вручили то, что стоит для меня гораздо больше. То, для чего я пришла на эту Землю, чем я живу, на фоне чего забылось старое. Вот так. То, что пять лет назад казалось мне концом, обернулось лучшим.

Потом я обижалась на жизнь за то, что она забрала у меня любимого человека. Пока я отчаивалась, мочила подушки слезами и проклинала судьбу, она проводила Диму через жизненные испытания и вела прямиком ко мне. Провела его через много трудностей и через девочку в автобусе послала обратно в мою жизнь, туда, где он всегда должен был быть.
Послала к нему видения о моей смерти и через него передала мне правду, привела в мою жизнь Мадину, встретила нас.

Всё это никак не зависело от меня, но я уверена: зависело от кого-то. Что, если всё в этой жизни предопределено? Вдруг наша судьба не полностью зависит от нас, а её, как книгу, кто-то пишет?
Так я сделалась фаталисткой.

***
Вчера в студенческий туалет засыпали упаковку пекарских дрожжей, и наружу полилось всё дерьмо. В феврале, прямо на двадцать третье, одногруппник погнул плитку на потолке, кинув в него сумку, и в нём осталась дыра. До этого, помнится, один из них повис на люстре. Кстати, она отвалилась и с треском упала на пол на следующее утро, когда под ней шёл охранник.

Это типичные будни в моём институте. И не представляю, что б я делала, если б училась где-нибудь за рубежом. Там всё строго. Наверно, совсем заскучала бы. 

Преподша по гитаре перестала придираться ко мне. Видимо, выученные на прошлой неделе аккорды задобрили её. С сольфеджио я так и не подружилась, а вот вокал пошёл вверх. Преподша узнала о моём выступлении и стала любить-обожать. Теперь она души во мне не чает.

Сейчас к вокалу меня тянет так же сильно, как когда-то к танцам. У меня появилась привычка петь в душе, на кухне, пока пеку печенье, в пустом парке, когда я гуляю по нему после пар и в нём никого нет.
У японцев есть такое слово, звучит оно «икигай». Оно означает род деятельности, хобби или профессию, придающую нашей жизни смысл. Икигай - это то, что получается у нас лучше всего, а также то, что регулярно хочется делать. Японцы говорят, что икигай - это не обязательно что-то одно и на всю жизнь. Он может меняться в зависимости от периода жизни, так же как меняются потребности человека с годами. Если бы меня спросили про мой икигай, я определённо рассказала бы о вокале.

                                         ***
Вот уже четыре дня за моей стеной живёт тишина. Сложилось такое ощущение, что Мадина установила шумоподавление. Я ни разу за эти четыре дня не слышала, как хлопала её дверь, не видела, чтобы под дверью оставлялся мусор, хотя у неё была привычка так делать. Никто ни разу не разговаривал, не ходил и не кашлял, не крутил ближе к вечеру музыку. Может, она съехала?
 
Пошла вторая неделя, как мы с Забейбабой бесцельно бродим по городу, смеясь с летающих птиц. Вот уж развлечение. Дима уехал на съёмки и, кажется, растворился в них. Его не было уже неделю. Никому из нас он не писал.

— Скучаешь? — спросила она и присела на скамью рядом, положила ладонь на плечо и заглянула в мои унылые глаза, полные тоски.

— Нет, ты что, — одёрнула её я, — Я ведь не умею скучать. Да и мне незачем. Он ведь не навсегда уехал.

Но Ульяна всё понимала...