Насквозь

Вялотекущую шизофрению мне поставили, когда мне было девять лет. Именно тогда мою мать, Дарью Макарову, стало настораживать моё поведение.

Я всегда стремилась к одиночеству. В компании Евы, Димы и Макса я всегда чувствовала себя угнетённой. Мне было тяжело общаться с другими детьми, поэтому я часто уходила куда-нибудь за площадку и сидела там одна на какой-нибудь качели. Когда кто-то из них замечал это, то приходили ко мне. В основном это была Ева. Макс приходил пару раз, а Дима никогда не обращал на это внимания.

— Дина, ты чего тут сидишь? — прибегала Ева и расспрашивала с горящими от интереса глазами. — Пойдём, мы сейчас будем на асфальте рисовать, тебя Дима с Максом уже заждались!

Никто из них не знал о том, чем я больна. Я никогда никому не рассказывала.

— Я посижу здесь, — ровно отвечала я, уронив голову на грудь и свесив кеды.

— Одна? Здесь? — она стояла напротив, расставив руки на бёдра. — Почему? Кто тебя обидел?

— Никто, просто я останусь здесь. Оставь меня в покое.

Я странно одевалась. Мама всегда говорила мне, что у меня полная безвкусица, поэтому мы часто ругались с ней, когда ходили вместе в магазин одежды. Однажды я купила себе там ярко-оранжевую рубашку, пчелиные гетры и кожаные шорты, и пришла так в школу. Саид, мой новый одноклассник, которого перевели к нам из-за плохой успеваемости, сказал мне то, что я запомнила надолго:

— У тебя такая стрёмная одежда, ты знаешь, что одеваешься стрёмнее всех в нашей школе?

Меня так задела эта фраза, что я взбесилась и залила ему портфель школьным молоком на следующей перемене и сбежала с уроков, как последнее ссыкло.

У меня было странное мышление. Сама я не понимала этого до тех пор, пока мне об этом не сказал мой психиатр. Мой мозг не замечал элементарных вещей: я не видела беспорядка в комнате и не могла отличить убранную комнату от неубранной, не могла отличить профессиональную игру на гитаре от просто «брыньканья», не делила людей на «странных» и «нормальных» и не могла отличить больного от адекватного.

— Смотри, там дяденька больной какой-то, — сказала мне мама, когда мы переходили с ней дорогу.

— Почему же он больной? — спрашивала я.

— А что он, нормальный что-ли? — удивлялась мама и распахивала на меня свои глаза, — Не видишь, что разговаривает как-то странно?

Я и вправду не видела. Как вообще люди различают, нормально ли говорит человек? Кто эти рамки устанавливает?

Раньше у меня не было галлюцинаций. Я была замкнута, местами агрессивна и дика, не воспринимала своих родителей таковыми и сторонилась их, сама нападала на других детей и любила оранжевый цвет, но с бредом начала сталкиваться ближе к десяти лет.

Однажды мама увидела, как я разговаривала с воображаемым пиратом, якобы сидящим на потолке. После этого она отвела меня к психиатру, но я не понимала, почему. Ведь я точно видела его: у него был залепленный глаз, низкий голос и высокие сапоги, он спрашивал, в каком классе я учусь и предлагал мне карамельные конфеты.

Меня никогда не закрывали ни в каких лечебницах, потому что врач не видел в том надобности. Он молча выслушивал жалобы матери на мою «странность» и с умным видом выписывал мне какие-то огроменные таблетки, которые мне приходилось толочь ложкой, прежде чем пить. Они оставляли на языке такой горький привкус, что после них я пила по два стакана воды.

Диму я любила с четырнадцати лет. Вообще, признаться, в этой жизни я любила очень много людей, я была по натуре своей влюбчивым человеком. Это была не та любовь, про которую пишут стихи и поэмы, не родственные души, не внешняя красота и даже не выгода. Просто так часто выходило, что я привязывалась к людям, с которыми чувствовала какую-то эмоциональную связь.

Я не могу назвать это влюблённостью, это просто какая-то нехватка этого человека, тяга к нему и желание насытиться им. В этой жизни у меня было минимум десять человек, к которым меня тянуло, но именно потому, что это не было той любовью, которую ищут нормальные, ни с кем из них у меня не получилось быть.
Дима был моей наркотой, поэтому я долго сражалась за него, хоть и головой понимала: веду себя чудовищно.
Просто внутри меня сидела злая влюблённая бунтарка, которая выскакивала в самые неожиданные моменты и цеплялась когтями за то, что хотела удержать.

                                                   15 августа, 2014 год
                                                             Мне 15 лет

Я бежала до дома через весь город. Казалось, что ещё чуть-чуть, и у меня сотрутся ноги, а сердце выпрыгнет из груди. До моего дома нужно было ехать минут десять, но ужас сделал своё дело, и я добежала туда как на парах. Пока я пыталась достучаться в свою квартиру, отбила себе все кулаки.

— Ты зачем так стучишь? — мне открыла мама. Она осмотрела меня, тяжело дышащую, с раздолбанными коленями и всё ещё красной шеей. Красной из-за Макса. Он совсем меня не жалел.

— Мама!...— я осмелилась только выкрикнуть это, но не позволила себе заорать о том, что произошло. У меня попросту закончился воздух.

— Что? — раздражённо спросила она, закидывая на плечо радужное полотенце. — Что с тобой?

— Я...Я сделала ужасную вещь, — сказала я судорожно. Меня трясло. — Я, кажется, убила её, я столкнула её...Мама, я не знаю зачем, клянусь, я не планировала, я не понимала, что делала...

Долгое время я рассматривала выражение её глаз, пытаясь предугадать её чувства сейчас, но в них ничего не изменилось. Она наоборот стала говорить со мной на тон спокойнее, и я сочла это пугающим.

— Кого? — вдруг спросила она после долгой паузы. — Кого ты убила?

— Еву, — ответила я, и дверь агрессивно захлопнулась передо мной. — Мама! — я прильнула к двери.

Она не открыла мне. Я подошла к лестнице, села на ступени и заревела. Заревела так, что могли бы выйти соседи. Спустя пятнадцать минут, когда моё лицо опухло от слёз, а глаза покраснели, дверь раскрылась, и мама вышла ко мне вновь.

— Мама! — я подскочила с лестницы и посмотрела на неё, утирая слёзы рукавами оранжевого пуловера.

— Бери и иди на поезд, на без десяти шесть ты ещё вполне успеваешь. Я сообщу Севиль, чтобы она тебя встретила. — всё, что сказала она мне, когда поставила передо мной сумку с вещами. Дверь бесшумно закрылась.

                                                  4 сентября, 2015 год

Севиль была строгой и холодной женщиной. Она целыми днями пропадала на работе, а когда приходила, мало говорила со мной. Бывало, она, как тётя, даст мне денег, чтобы я купила себе что-нибудь, бывало, сама сделает какой-нибудь подарок, который, как правило, стоил немало, но я не прижилась в её доме. Как и в Москве в целом. Она была очень обеспеченной, и, возможно, другой подросток бы радовался, если бы его сослали жить к такой тёте, но никакие деньги не могли заменить мне мать.

У Севиль я просто сходила с ума в одиночестве. По утрам она отвозила меня в школу на пол дня, а сама уезжала до вечера. Работала она много.

Когда я приходила, то гоняла туда-сюда по её большому дому, слушала музыку у камина, листала журналы и делала домашку. Мои дни были похожи на дни типичного подростка, пока галлюцинации не омрачили их.

Для меня давно уже нет страшнее вещи, чем видеть свою жертву в галлюцинациях. Еву я видела каждую ночь преимущественно у окна, и это было так долго и страшно, что меня посещали мысли о суициде. Она начала навещать меня где-то спустя неделю после того, что произошло. Её давно не было в моей жизни, но у моего окна по ночам стояла постоянно.

Как правило, она ничего не говорила мне, но все эти годы она была моим кровоточащим страхом. Севиль я не говорила об этом, и от этого чувствовала себя в безысходности, потому что не могла избавиться от своих кошмаров.

— Ты должна помириться с ней, — сказала мне гадалка, к которой я ездила по совершеннолетию, и раскатала по моей ладони стеклянный шар баклажанового цвета, — Она уйдёт только тогда, когда ты перед ней извинишься. Тебе нужно найти её.

Тогда я начала искать. Я искала, искала, и, как гласит известная поговорка, и встретишь ты не там, где ждёшь, и обретёшь не там, где ищешь.
Еву я встретила совершенно случайно.

На вечеринку меня пригласила Жанна. Недолгое время она работала со мной на фотостудии, и в один день она подошла ко мне на работе и обняла со словами:

— Дин, лучик, будь другом, сходи со мной на вечеринку.

— Вечеринку? — с удивлением спросила я, обрезая ножницами край распечатанной фотографии. — Это что-то новое для интроверта. Ты разве их любишь?

Слышать это было поразительно. Жанну я знала как заядлую домоседку, которую хрен вытащишь в бар, и для которой поездка в супермаркет раз в неделю - уже «ничего себе прогулка».

— Будь она бессмысленной, я бы ни за что не согласилась. У подруги день рождения. Юбилей. И она очень настырная. Так что как бы я ни мазалась, дома отсидеться не получится. Поэтому я и пришла к тебе. Шум, гам, посиделки - это всё не для меня, и мне нужен кто-то, кто составит мне компанию.

Когда я соглашалась, то ещё не знала, куда иду. А когда вернулась домой, не знала, куда себя деть.

***

Я всегда понимала, что поступаю отвратительно. Даже когда била Еву в подъезде кулаком по лицу. Даже когда билась об заклад, что Дима будет моим. Даже когда состояла в сговоре против неё со своими друзьями. Даже когда она, вся окровавленная, валялась под окнами. Мне и самой было интересно знать, зачем я так старательно сражаюсь за человека, который знать не хочет меня. Возможно, во мне ещё жила какая-то надежда, а возможно, моему мозгу просто было скучно.

В любом случае, я всегда подчинялась своему разуму, а не он мне, и из-за этого я вечно чувствовала себя, как в клетке. Вообще, признаться, в этой жизни я мало когда чувствовала себя свободной. А это было мне очень нужно. Где бы я ни находилась: в поездке, на поле, в самолёте - мне всегда было мало, недостаточно. В своём теле я ощущала себя запертой, и мне всегда хотелось быть больше.
Мне всегда хотелось быть частью чего-то целого, но я была ничтожно мала и никчёмна.

11 мая, 2020 год
Мне 21 год

В этот день уровень моего отвращения к себе возрос до невозможности. Я не принимала ничего, просто были такие дни, я их называла «разъедающими», в которые я ненавидела себя больше обычного.

Сегодня у меня была фотосессия с очень красивой девушкой, но моё состояние с утра оставляло желать лучшего, и на фоне неё я чувствовала себя омерзительной тварью, хоть и старалась улыбаться ей в лицо, перемещаясь вокруг неё с фотоаппаратом.

Весь день меня буллили мои же мысли. Они врезались в голову, как трамваи, и атаковали меня со всех сторон. Мозг безостановочно кидал мне воспоминания о том, что я сделала с Евой, о том, как со мной поступила мать, и обо всех ситуациях, в которых я была уязвима. Сегодня у меня не было галлюцинаций, но мой же разум травил меня. Он унижал меня и давил по самым больным местам. Мой мозг всегда был мне врагом.

К навязчивым мыслям в такие дни часто добавлялась бессонница и потеря аппетита. Я жила одна, и заставлять меня принимать пищу попросту было некому.

У меня больше не было мамы, которая ругала бы меня и кричала, что, если я не поем её гречку, меня сдует ветром на улице.

Не было парня, который ласково прижал бы к себе и погладил по волосам со словами: «Солнышко, прошу, поешь что-нибудь, я переживаю». Вернее, он был. С Русланом мы повстречались недолго: узнав о моей болезни, он выдал мне, что не готов строить жизнь с шизофреничкой, а уже через неделю женился на дочери местного депутата. Помню, я ещё долго удивлялась, когда смотрела на фотографию девушки, на которую он променял меня: на мой взгляд, она была менее симпатичной, чем я. Правильнее будет сказать, она была самой обычной, ничем не выделяющейся русоволосой девушкой со славянскими чертами лица.

Севиль с холодом вырастила меня, отдала моей матери должное и отправила в эту взрослую жизнь пинком под задницу. С тех пор, как она оплатила мне обучение на фотографа, она исчезла из моей жизни, развеялась, как песок по ветру. Бывало, раз в месяц наградит меня СМСкой: «Выслала тебе денег на антидепрессанты. Можешь не отвечать, просто будь благодарна», и вновь уйдёт в закат.

Последние две недели я испытывала такую кучу несвязанных между собой эмоций, что мне казалось, что у меня едет крыша.

Я могла расплакаться, если видела красивую улицу из окна автобуса. То, что было смешно, было мне грустно, а то, что грустно - наоборот. Бывало такое, что я не понимала своих эмоций. Потом к этому непонимаю присоединялся мой назойливый мозг, который винил меня во всех чувствах, которые я испытываю, и каждый день твердил мне, что я ничтожество. От этого чувств внутри становилось больше, и со временем это превращалось в какой-то замкнутый круг, выбраться из которого я не пыталась.

Я вообще, признаться, не любила решать проблемы и предпочитала плыть по течению.
Я жила с фразой «Будь как будет», и это губило меня.

В этот день что-то поменялось в моей голове. Я по-прежнему жила, ходила на работу и занималась своими делами, но внутри вдруг появилось осознание того, что всё происходящее бессмысленно. Я подумала о том, что этот круговорот монотонных дел и борьбу со своим разумом я могу закончить собственноручно, и никому не станет от этого хуже. Моя жизнь давно перестала иметь смысл даже для меня самой, так почему не воспользоваться возможностью всё закончить?

Подумать только: одно действие - и больше не будет галлюцинаций, беспорядка в голове, миллиона чувств внутри. Больше не придётся сидеть на таблетках, искать смысл своего существования, а мой мозг перестанет есть меня. Более того, есть целых два человека, которым станет лучше от моей смерти. Забавно, что одного из них я люблю, а второго пыталась прикончить.

Парацетамол у меня водился всегда, я пила его в больших количествах, чтобы справиться с жаром по ночам, поэтому я понимала, что для того, чтобы оказаться в земле, мне стоит выпить ещё совсем немного. Я насыпала полную ладонь и запила коньяком, стоявшим в холодильнике, а затем в последний раз легла спать, но не на кровати. Я легла прямо на холодном полу на кухне, поджав под живот ноги.

Мой мобильник валялся на столе выключенным, в нём больше не было сим-карты. Моя собака бродила рядом, уныло склонив на моё тело голову. Мурашки бежали по рукам, а низ живота больно скручивало.

«Это последние минуты боли перед освобождением» — думала я, ощущая, как щёки пылают огнём, а тошнота подступает к горлу.

12 мая, 2021 год
                                                                      
Мне кололи препараты две недели, до тех пор, пока на моём теле не останется живого места. У меня брали кровь столько раз, что мои пальцы посинели и приобрели оттенок спелой черники. Медсестра, что мыла полы в моей палате, подшучивала надо мной и говорила, что я похожа на смурфика.

Я думала, что это конец. Но у этого конца оказалось продолжение.

Пожалуй, выжить после после суицида - самое тупое, что может случиться с человеком.

«Как так. Как же так. Почему я здесь? Почему не получилось?» — таковы были мои первые мысли, когда я открыла глаза и увидела себя на больничной койке. Я не должна была находиться здесь.

Моему удивлению не было предела, когда ко мне вошла шатенка высокого роста, с встревоженными глазами и трепетом в движениях, в которой я узнала Еву.

— Зачем ты приехала? — тут же спросила я и почувствовала, как у меня тянет живот. Боже, это было ощущение, словно мне промыли все органы.

— Я не знаю, — ответила Ева своим полётным голосом, и в нём послышалась тревога.

Она сидела передо мной вся такая красивая, опрятная, что мне стало стыдно. Стыдно за всё, что я сделала ей когда-то. Она была такой хорошей, а я такой омерзительной.

Я попросила её привезти мне вещи и положила ключи в её руку, на что она посмотрела на меня озадаченно, потом её лицо приобрело такое выражение, словно она собиралась мне что-то сказать.

Когда она спросила о мотиве моего поступка, я без раздумий списала всё на любовь к Диме. И хотя в глубине души я понимала, что ни за что не пошла бы на суицид из-за любви к парню, я не собиралась рассказывать ей о своей жизни. Ева была уверена, что я счастлива, что сплю припеваючи после всего, что натворила в Тольятти, и она даже представить себе не могла, как её предположения разнятся с действительностью.

Она падала на пододеяльник и плакала, а мне оставалось только сострадательно положить руку на её голову и наблюдать, как она страдает из-за человека, покушавшегося на её жизнь. У неё было чересчур доброе сердце - это ей и мешало.

Сердце бешено застучало в груди, когда вошёл Дима и забрал её. Я не видела его с тех пор, как уехала с той вечеринки. Всё это время надеялась, молила, чтобы встретить его хоть где-то, чтобы только ещё раз на него посмотреть.

Он оглядел меня с такой ненавистью, что я была уверена: он был готов меня уничтожить. Впрочем, у него было на это право. Меня поражала его сдержанность: на его месте я бы давно придушила такую, как я.

Я смотрела, как он касается Евиных плеч, с какой нежностью смотрит на неё, и умирала внутри. Казалось, что ещё чуть-чуть, и я провалюсь под этот матрас. Всё тело сжалось, когда он начал говорить. Я давно не слышала этот голос - огрубелый, твёрдый, густой. Когда они с Евой находились в одной комнате, всё вокруг оживало, а их химия как дым разлеталась в воздухе. Мне было больно это признавать, но ещё с детства они страшно подходили друг другу.

Ева была яркой, жизнерадостной и эмоциональной, казалось, что внутри неё жил ликующий ребёнок. Она не стеснялась танцевать, идя по улице, показывать пальцем на то, что её удивило и смеяться во весь голос, не прикрывая рот ладонью. Скрывать своих чувств она не умела, прямо как её мать. Могла легко расплакаться в людном месте, закричать от испуга или залиться смехом. Словом, она не боялась быть собой, не боялась быть уязвимой, и я помню, что Дима очень любил это в ней.

Дима был добрым, душевным и искренним, наверно, за это он был любим Евой. Помимо этого, он был прямолинейным, холодным и мстительным, а ещё ужасным реалистом, и это придавало ему грубости. Единственным человеком, на котором не отражалась его тёмная сторона, была Ева. Она словно дополняла его, она была его светлым продолжением, а он - её тёмным началом.

Однако я замечала, что в Еве тоже была эта мрачная перчинка. Точно помню, что она не любила ничего терпеть, поэтому всегда била в ответ. Ещё она любила месть: когда её задевали, зло всегда побеждало в ней. Родители часто ругали её за такую мстительность, но таков был её нрав. И ей, и Диме это было по душе.
Её голубые глаза были нежными и добрыми, но, если присмотреться в их выражение, можно было заметить в них нотку стервозности.

Миловидная внешность, разбавленная холодом в глазах - вот что не позволяло другим воспринимать её слабой.

                                                          8 июня, 2022 год

После того как Ева отвезла мне вещи, меня перевели в психиатрическое отделение, и тогда моя жизнь стала походить на тюремную ходку.

Начать нужно с того, что у меня обострились галлюцинации. Однажды, ещё будучи в обычной больнице, я возвращалась в палату после утренней сдачи крови, вся сонная и неумытая, и перед моими глазами нарисовался пожар, поглощающий окно в моей палате. Я чётко видела, как он накрывал подоконник, как ложился на жалюзи, как спускался на пол, и у меня начиналась паника, когда я не могла отличить его от галлюцинаций.

Потом у меня случился бред, когда я обедала за общим столом. Напротив меня перекусывала какая-то семья, и мне показалось, что у их сына выросли оленьи рога, когда тот умывал руки.

Но самой жёсткой для меня была сдача крови, на которой мне привиделось, будто медсестра достала из моей руки вену.

Самое страшное в галлюцинациях то, что ты не можешь отличить их от реальности. Бывают галлюцинации, которые, несомненно, являются бредом: рога у мальчика в столовой, вытащенная вена. Когда я видела подобную ахинею, то какой-то своей частью понимала, что это в моей голове.
Но когда у меня горело окно, трудно было судить, по-настоящему ли это.

В психушке моё состояние ухудшилось раз в сто, потому что здесь никто не занимался тем, чтобы нас вылечить. Наоборот, нас запирали в палатах, а некоторых, по-особенному больных, привязывали к кроватям и кололи уколы. Нашим самочувствием никто не интересовался, и отношение медсестёр к пациентам здесь было скотским. Нам больно вкалывали препараты, словно мы были бешеными псинами, кидающимися на людей, пичкали таблетками и уходили.

Условия, в которых содержали больных, также были безумными. Здесь была одна, раздолбленная со всех сторон душевая, пользоваться которой разрешали далеко не всем, из-за чего в коридорах вечно стоял мерзкий запах. Полы были ледяными, работники - жестокими и чёрствыми, а решётки на окнах всё больше угнетали пациентов, напоминая, что им отсюда не выбраться.

Первое время в палате я была одна, а спустя пару недель ко мне подселили припадочную старуху, которая ходила вдоль стен и прижималась к ним лицом.

По ночам в коридорах раздавались пугающие крики, мешающие спать по ночам. Нам нельзя было пользоваться телефоном, выходить из палат и даже прогуливаться на улице, и я сомневаюсь, что такие условия могли хорошо сказаться на чьей-то психике.

Здесь я поняла, что моя жизнь стала ещё более бессмысленной, чем когда я жила на свободе, и эта мысль не давала мне покоя долгое время.

Единственным способом выбраться из моего кошмара стала моя рука. Моя ядовитая рука, которая чуть не забрала чужую жизнь однажды.

Ночью, когда за окном бушевал ливень, я лежала на матрасе и тупила в побеленный потолок, пока моя соседка по палате валялась на койке, уткнувшись лицом в матрас. Я перевела свой взгляд на правую руку, недолго посмотрела на неё и зажмурилась.

Через две секунды перед моими глазами выступила темнота, рассудок ослабел, а поток кислорода начал ограничиваться. Я давила на свой кадык так же сильно, как выталкивала её из окна до тех пор, пока воздух не закончился в моих лёгких, и это стало моим единственным спасением.

Единственным спасением из своего кошмара.