Насквозь

Я рос в той самой российской семейке, где жили от зарплаты до зарплаты, уважали старших без исключения и прятали бутылки водки по углам, поэтому ещё будучи повесой на школьной скамье я понял: моя цель - продержаться и не стухнуть в этом дерьме до совершеннолетия.

Моя мать была сильной, мужеподобной и в семье выполняла роль мужчины. Она работала на двух работах, разгребала все домашние дела и даже прекрасно успевала следить за троими детьми, в то время как наш инфантильный отец сносил рюмки с друзьями-алкашами за городом на какой-нибудь даче, катался ночами на машине и зарабатывал штрафы, которые, конечно же, выплачивала мать и закатывал дома скандалы, вернувшись под утро.

Помню, я всё время гнал его на работу. В нашей семье только я и Ульяна понимали, что это не окей, когда женщина тащит на себе всю семью, в том числе и псевдомужика, который настолько ахуел, что сидит у своей жены на шее.

Ульяна развивалась и взрослела довольно быстро, поэтому уже в пятнадцать лет она заменяла мать нашему младшему брату Мише, которому на тот момент было пять. Она водила его в сад по дороге в школу, варила ему каши по вечерам и читала с ним книги, объясняла, что правильно, а что нет, завязывала ему тёплый шар на шее зимой и отмывала его рот от шоколада.

Отец Ульяну любил, а меня недолюбливал, и я понимал, почему. Я мешал ему туниядничать.

Когда он, вонючий и пьяный в хламину, приходил в десять вечера и выпрашивал у нас на булку хлеба, я мог закрыть перед ним дверь или послать к чёрту. Потому что мы оба понимали, что он просит на очередную бутылку.

Все бутылки, которые он прятал под кроватями, под раковинами, за комодами я находил и предъявлял ему с гневным криком: «Это что, блять, такое?». Однажды он спрятал бутылку кальвадоса прямо на водонагревателе, и эта ёбань свалилась мне на голову, когда я чистил зубы. Чёрт, это было невероятно больно. Тогда я сказал ему, что сниму этот водонагреватель к чертям, если он ещё раз положит туда чекушку.

Сначала Ульяна любила отца, но чуть позже выучилась ненавидеть. Мать видела ситуацию в семье, такое невозможно было не видеть, но она была из тех женщин, про которых говорят «терпила», которые привыкли покорно терпеть всё, что с ними происходит и бояться выдвинуть что-то против. Можно сказать, она впадала в позицию жертвы, когда мы спрашивали её, почему же она ничего не меняет.

— Мама, но это же ненормально, что ты живёшь с алкоголиком! — говорила Ульяна, сидя на скамье и подперев руками голову, когда отец снова шибался где-то и опустошал рюмки, а мать драила хату и собственноручно клеила плинтуса. — Господи, ну неужели тебе нравится трепать себе нервы?

Точно помню, что это было четвёртое апреля - день рождения Евы. Я тогда гулял с ней по городу, потому что её родители не разрешили пригласить меня, когда она будет задувать свечи. Основное застолье с друзьями прошло без меня, но весь оставшийся вечер она провожала закат со мной на крыше заброшенного клуба, пока её семья думала, что она гуляет с Ликой.

Я вошёл в коридор и наткнулся на разговор между матерью и сестрой. Ничто так не испортило мне настроение, как фраза матери:

— А что поделаешь?

— А ты никогда ничего не можешь сделать, — бросил я ей с предельной грубостью, сам того не замечая, и повесил на вешалку одежду. Ещё никогда я не был с матерью так груб. — Мне вообще кажется, что твоя жизнь и то, что с тобой происходит не имеет к тебе никакого отношения, ну либо ты просто прикидываешься беспомощной, чтобы не брать ответственность. Может, уже пришло время открыть свои глаза и понять, что ты восьмой год работаешь служанкой для сорокалетнего отморозка, не ценящего ни капли твоей любви?

— Как ты со мной разговариваешь? — возмутилась мама и повысила голос. Развернувшись на неё, я заметил, как она изменилась в лице. Она бесилась, и это придавало мне уверенности. В глубине души я понимал, что она соглашается со мной. Она всё понимает.

— Да обыкновенно я с тобой разговариваю, — ответил я с усталостью и раздражительностью. — Я вот одного не пойму: за что ты так цепко держишься? Вы ведь даже не расписаны. — тут я помолчал с пару секунд. — Хотя, знаешь, я понимаю, за что. За его деньги. За эти несчастные двадцать тысяч рублей, которые он приносит. Очень похвально. Ну мы прямо озолотились от такого дохода!

Глаза матери наполнились болью. Она со злостью поджала губы, словно сдерживала не очень хорошие слова, а потом гордо задрала голову и вымолвила чуть ли не шёпотом:

— Вот когда ты проживёшь жизнь, когда узнаешь, что такое любить, тогда и поговорим.

— Это даже звучит неубедительно. — бросил я совершенно спокойно, но мать уже ушла в комнату.

Я не знаю, врала ли она мне, но всё выдавало то, что никакой любовью между ними не пахнет. Наш дом терпел столько ругательств и драк, что мы с сестрой уже сбились со счёту.

Когда у отца начинались неприятности, я видел, как на лице матери проскальзывает довольная улыбка. За столько лет их брака мать мало что приятно удивляло. Радость она испытывала только тогда, когда отцу переводили зарплату. Всё остальное вызывало у неё примитивное недовольство, которое стало таким привычным, что стало выглядеть наигранным. Однажды Ульяна спросила у матери честно и откровенно: «Ты любишь отца?». А та лишь взбешенно бросила на стол кошелёк и выдала раздражённое и брезгливое «Не знаю».

                                         ***

Ева росла в довольно обеспеченной семье. С детства она носила золото, родители часто возили её за границу, она одевалась лучше всех в своём классе. Конечно, как ребёнку, я ей тогда очень завидовал. Я, который рос в семье, где приходилось занимать деньги на мешок картошки, слушал её рассказы о каникулах в Милане и завидовал белой завистью.

Она была на два года младше меня. Мы стали учиться в одной школе после того, как её перевели к нам из лингвистической гимназии, где у неё не сложились отношения с учителями.

— Все эти встречи моей мамы с Верой Григорьевной, разговоры с директором, громкие разбирательства - это так мне надоело. — жмурилась она, запихивая большую тетрадку по английскому в рюкзак.

— Именно поэтому ты здесь? — спросил я и коснулся её руки. — Давай помогу. 

Мы сидели в школьном коридоре с тёмно-зелёными стенами, завешанными портретами отличников. Я бережно складывал её вещи, пока она сидела рядом и рассказывала мне о гимназии, поглядывая на старшеклассников, проходящих мимо. По сравнению с нами в то время они были, как ходячие теле-башни.

— Ага, — уныло кивала она, наблюдая, как я укладываю её тетрадки и учебники.

Она закатила рукав белой блузки и посмотрела на часы, а затем поднялась и забрала свой рюкзак из моих рук:

— Ой, до звонка осталась минутка, извини, я опаздываю, — поспешила она, — Спасибо, что помог мне.

— Постой, — окликнул её я. Это была наша первая встреча, и я не хотел потерять её. — А какой у тебя урок?

Мой говор заглушился назойливым звонком, раздавшимся так не вовремя. Все побежали по этажам сломя голову, коридоры наполнились суетой, и я стал сомневаться, что она услышала меня.

Ева повернулась и улыбнулась мне искренней, непритворной улыбкой. Её волосы красиво спали с её плеча. Она поглядела на меня с теплотой и ответила:

— Литература. — с этими словами она направилась к лестнице, ещё недолго на меня поглядев.

Единственное, что я знал о ней, было её имя и то, почему она оказалась здесь. На следующей перемене я направился к расписанию и стал искать глазами класс, у которого только что закончилась литература.

«Так она учится в шестом «б» — сообразил я. — «И у неё уже закончились уроки».

С Евой мы подружились достаточно быстро. На следующий день я разузнал, что вторым уроком у неё будет география, и из любопытства пришёл к её кабинету. Она показалась мне очень доброй и приветливой, и мне хотелось поглядеть на неё снова. Увидев меня в коридоре, она с радостью заговорила со мной. Так завязалось наше общение.

Однажды в столовой я нашёл стол, где ел её класс, подошёл к ней со спины и взял за ручку. Она опустила кружку с киселем и обернулась, и мне показалось, что она чуть-чуть испугалась.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, задрав на меня голову. — Твой класс, вообще-то, там...

— Хочешь похулиганить? — заманчиво спросил я её и доверительно опустил руки ей на плечи.

— Похулиганить? — повторила она с любопытством и улыбнулась. — А как?

— Ты в домино играть умеешь?

— Нет, — она обиженно покачала головой, — А ты хотел со мной поиграть?

Мы прогуляли урок, просидев сорок минут в гардеробе. Здесь было холодно, поэтому я укрыл её своей курткой, а сам сел рядом и без конца выглядывал из-за курток, чтобы к нам не зашёл никто из учителей. Ева пропустила контрольную по английскому, а я - лабораторную по химии.

Когда мы только познакомились, то, конечно, не знали, что нас ждёт.

В моей семье ненавидели Еву. На это у моих родителей было много причин, но ни одну из них я не считал существенной. Они говорили, что она богата, тщеславна и надменна. Что у неё внешность остроязычной стервы, что она чересчур эмоциональна и несерьёзна, как её мать. Когда в моей семье звучала фамилия «Креслина», все принимали кислые лимонные лица и старались поскорее сменить тему.

Её родителям я тоже не нравился, и я понимал, почему. Я был прямым, дерзким и порочным, а это больше всего ненавиделось в её семье. Её родители всегда хотели, чтобы её другом был какой-нибудь круглый отличник-музыкант Вася из семейки таких же напыщенных интеллигентов, который будет шутить про ленивых мужей и разговаривать с ней об искусстве. Примерно такого человека они всегда хотели видеть с ней рядом.

Но Ева годами выбирала картёжника-матершинника с холодным взглядом, который учил её играть в «пьяницу» и прогуливал с ней уроки в гардеробе. Впрочем, я всегда знал, что у неё хороший вкус.

Помню, ей было запрещено гулять со мной. Я даже не пытался заходить за ней: знал, что меня отправят обратно. Но, правильно говорят, строгие родители воспитывают самых хитрых детей: Ева всегда находила способ тайком видеться со мной.

Она говорила, что идёт на день рождение к однокласснице, а сама шла ко мне играть в монополию. Она говорила, что идёт на концерт, а сама шла со мной в бар. Она уверяла семью, что не общается со мной, а сама записывала меня в контактах другим именем. Прежде чем придти к ней, я писал ей и спрашивал, не дома ли родители.

Однажды я накупил баллонов, штук шесть, и пошёл писать её имя на асфальте, прямо под её окнами. В этот момент, как специально, с работы возвращался её папаша.

— Тебе сказано было сюда больше не приходить? — заорал он и схватил за ухо меня, сидящего на асфальте и выводящим буквы. Я зарычал и сморщился от боли: именно это место болело у меня после вчерашней драки.

— Ещё раз сюда придёшь, — сказал он мне тихо и мрачно, — Я позвоню твоему отцу и скажу, что ты опять сюда ходишь. Понял меня? Чтоб духу твоего здесь не было...

С этими словами он бесцеремонно оттолкнул меня, и я прокатился по асфальту, натерев себе бок.

— Да пошёл ты, — буркнул я себе под нос с обидой в голосе, а затем почувствовал, как жжением покрываются мои пальцы. Это была ужасная боль, и я схватился за ладонь и сжал её, словно это могло мне чем-то помочь. — Всё равно  завтра приду.

Я не пускал слова на ветер: и вправду, пришёл к их дому на следующий день. И он не пускал. Позвонил и рассказал.

                                          ***
                                               15 августа, 2014 год
                                                     Мне 17 лет

Я собирался поцеловать её ещё когда мы шли к Олегу. «Вот сейчас поднимемся, и я обязательно сделаю то, что хотел» — такая мысль существовала в моей голове, но я так и не успел ни накрыть её губы, ни признаться в своих чувствах.

Бесчеловечность её родителей вымораживала меня с каждым годом всё больше. Когда Ева лежала в больнице, они дали врачам распоряжение не пускать к ней «сумасшедшего сумасброда» в виде меня. Мне нельзя было приближаться к этой больнице и на пушечный выстрел, и у меня просто не хватало злости на её родителей.

                                            ***

                                             26 сентября, 2014 год

Я узнал о том, что её выписали не от её семьи и даже не от неё самой. Этим вечером, когда я возвращался от деда, я пересёкся с её подругой Ликой в автобусе. Узнав её по пепельным волосам и фирменным кедам, я пристроился рядом, недолго попялил в окно и толкнул её локтём.

— Привет, — фыркнула она и вытащила из ушей наушники.

К Лике я относился с открытой неприязнью, и она всегда отвечала тем же, поэтому Ева всегда знала: звать нас гулять в одной компании - глупая идея. Я считал её поверхностной и легкомысленной, а она чем-то была похожа на родителей Евы: называла меня странным, больным, да кем угодно. Помню, что она вечно приседала Еве на уши с наставлениями о том, что я херовый друг.

— Как Ева? — спросил я, не здороваясь. Мне не хотелось лишний раз говорить с ней: нужно было выпытать из неё, где моя девочка, и ехать дальше. — Всё ещё в больнице?

— Что? Нет! — выдохнула она. — Неужто ты не знаешь? Вы же друзья.

— Не знаю о чём? — не понял я.

Она не одарила меня взглядом, хотя я таращился на неё только так. Сложив руки на груди и нахмурив брови, она ошарашила меня:

— Евы здесь больше нет, — сказала она с расстановкой, — Можешь её здесь не искать. Она уехала и просила передать, чтобы ты не спрашивал о ней. Так что забудь её.

— Ты мне врёшь, — со злостью утвердил я. — Скажи мне, где она, зачем ты придумываешь?

Двери автобуса распахнулись, и её глаза загорелись намерением выйти. Она поднялась и попятилась к двери, бросая телефон в бежевую сумку.

— Лика! — я встал у неё на пути и посмотрел в глаза. Кто-то пошёл на выход и толкнул меня плечом, но я проигнорировал. — Не обманывай. Я знаю, ты недолюбливаешь меня, но будь человеком, я всего лишь хочу знать, где моя девушка.

— Она уехала в Москву, и это всё, что я могу тебе сказать. — сказала она на тон выше обычного, стервозно глядя на меня снизу вверх. — И она не твоя девушка, более того, она сказала, что больше тебе не напишет и сменит номер. Так что прекрати питать надежды и забудь её, как страшный сон, а ещё отвали от меня, мне пора на выход.

— Я не верю тебе, — крикнул я ей вслед. Она повернулась, равнодушно пожала плечами и шагнула на тротуар. Дверь перед ней сдвинулась.

                                          ***

                                            27 сентября, 2014 год

— Ева! — моё сердце билось как бешеное, пока я бегал вокруг двухэтажного домика и судорожно стучал в окна. Боже, я так старался рассмотреть в них хоть каплю света. Внутри дома не было мебели. Там было пусто, темно, и, я полагаю, холодно. Так же холодно, как было мне после слов Лики. Хоть я и по-прежнему не верил им. — Здесь есть кто живой? Алё, выйдите кто-нибудь!

Я стоял на их крыльце и оборачивался по сторонам. Смотрел на стриженный газон, на высокий забор, через который только что перелез и до последнего надеялся, что хоть одна живая душа выйдет ко мне. Обычно я боялся ходить сюда. Боялся, что выйдет её отец и вновь надерёт мне задницу за то, что пришёл к их дочери. Но сегодня я как никогда этого хотел.

Да, да, пусть сейчас из-за угла выйдет её мать, недовольная моим появлением здесь, или пусть из-за спины раздастся огрубелый голос её отца. Прошу, пусть кто-нибудь выйдет ко мне...

Ко мне никто не вышел. Я ударил кулаком по железной двери и прислонился к холодному металлу лицом. Зажмурился.

«Значит, всё-таки уехала...»

                                           ***

                                                2 ноября, 2014 год

«Кажется, у меня заканчиваются чернила» — сидя на полу, я перечитывал этот ужас уже третий раз и бледнел, как поганка, пока сестра не вырвала письмо из моих рук.

— Я собираюсь на площадь с родителями, они просили сказать, что, если хочешь, можешь тоже...Дай сюда!

Меня бросало в жар, и я был готов сгрызть себе все ногти. Подняв на неё глаза с расширенными зрачками, я сказал:

— Мне слишком больно читать это.

— И поэтому ты сидишь над её письмом уже полчаса? — кивнула Ульяна и заносчиво положила руки на бёдра. — Слушай, так случается, жизнь разводит людей. Это не повод тридцать минут сидеть с глазами по пять копеек, и ты должен это понимать. Я впервые вижу тебя таким потрясённым, и на тебя не похоже. Что это с тобой?

— Любовь, — ответил я незамедлительно, и её взгляд, вроде, смягчился. — Любовь со мной.

Уля поджала губы и помолчала.

— Дим, — сказала она и присела рядом, приобняла по-сестрински и выдохнула, — Если серьёзно...Мне правда жаль.

                                           ***

31 декабря, 2016 год
Мне 19 лет

— Да как ты задрал, вот правильно говорят: «Дай дураку хер стеклянный, так он и хер разобьёт, и руки порежет! Ты хоть что-нибудь по человечески можешь сделать? — ругалась мать и выхватывала нож у отца, пока тот уродовал на доске эти бедные помидоры. Это была обычная семейная готовка салатов на Новый год, где трудилась по большей части мать, а отец лез к ней со своим «давай помогу» и в итоге получал по башке за свои кулинарные навыки.

Я держал в руках кусочек твёрдого сыра и беспрерывно тёр его о лезвия тёрки, наблюдая, как его тоненькие куски летят в чашку и образовывают сырное нагромождение, а Уля стояла рядом и лепила маленькие шарики из теста - это будущие пельмени.

— Смотри, — она вдруг положила передо мной лепёшку из теста, а затем тыкнула на неё пару раз пальцем, провела линию рта внизу, и получилась мордашка, — Он похож на тебя. Такой же балбес. — Уля широко улыбнулась.

— Это я-то балбес? — я удивлённо указал пальцем на себя, а потом снёс крышку с банки, черпнул муки и бросил в неё. Она весело засмеялась и черпнула тоже.

— Хватит беситься! Вы что, с ума посходили? — наш пыльный бой прервался возмущением матери. И вправду, мне было девятнадцать, а сестре - двадцать один - запоздалый возраст для детского баловства. К Ульяне подошёл отец, опустил руку на плечо и попросил:

— Сделай доброе дело, принеси мне пару газет из ящика в спальне? А то печь топить нечем.

Она отряхнула руки над столом, улыбнулась и кивнула:

— Хорошо, Дима сходит.

Сестра остановила выжидаемый взгляд на мне и добавила с ослепительной улыбкой:

— Они в коричневом комоде. Спасибо.

Я перерыл весь комод в поисках газет и, когда уже нашёл парочку подходящих, в щели, между боковой стороной комода и стеной, выпало что-то мелкое. Сначала я подумал, что мне послышалось, но всё-таки решил заглянуть.

Я обхватил стенки комода руками и медленно подвинул его к себе, услышал, как что-то уже с немаленьким грохотом упало на пол. Обойдя комод, я вытащил большую книгу в твёрдом переплёте. На ней был слой пыли, и я сразу понял: она лежит здесь уже очень давно.

У отца с литературой были такие себе отношения, поэтому я немало удивился, когда нашёл в его спальне книгу.

«Надо же, читатель хренов» , — улыбнулся я и подвинул комод к стене вплотную. «От скуки уже книги читать начал».

— Почему ты проваливаешься сквозь землю каждый раз, когда тебя просишь за чем-то сходить? — я повернулся, и передо мной возникла Ульяна.

— Глянь, а у нас отец-то книжки читает, — поржал я и кинул книгу на стол. — Вот так новость.

— Да ещё какие старые, — заметила она и раскрыла первые страницы. — Дима...

Шелест страниц раздался за моей спиной, а голос сестры заставил повернуться.

— Чё там? Ты тоже к чтению пристраститься решила?

Подойдя ближе, я очумел: текст в книге был полностью на латыни, а в уголках её пожелтевших страниц были изображены черти.

— Емаё, что это за...

— Па-па! — крикнула Ульяна и направилась к двери с книгой в руках. Я догнал её и накрыл её рот ладонью, вернул обратно к комоду, а книгу закинул под кровать.

— Что ты делаешь? — спросила она, глядя на меня с предвкушением.

Я приказал ей не говорить отцу о находке и не заикаться о книге перед родителями, потому что был до жути любопытным. Мы положили её на то же место у стены, где она и была спрятана - так сказать, замели все следы, а чуть позже я перевёл её латинское название в переводчике и узнал, что отец хранит у себя обучающую книгу по чёрной магии.

Так началась моя паранормальная наркомания. Так началась моя грешная жизнь.

                                          ***

                                             5 апреля, 2018 год
                                                    Мне 21 год

Разочарованием для семьи я стал, когда объявил о своих занятиях в родительском доме. Да, сказать, что отныне я участвую в телепередаче про конченых магов заведомо было гибельной идеей, и, выслушивая недовольство отца своим занятием, я еле сдерживался, чтобы не поведать ему о тех самых записях, пылящихся за стеной у его комода. Не скажу, что моя любовь к магии была его виной, но не могу не подметить, что он приложил к этому руку.

В моей семье, в отличие от Евиной, не боялись магии. Она не была табуированной темой и не находилась под запретом, но это считалось абсолютной ерундой, несерьёзным занятием или, как говорила мать, «бредом сивой кобылы».

И мать, и отец в глубине души понимали, что плевать я хотел на их замечания, а их мнение вертел не буду говорить, на чём, поэтому, чтобы хоть как-то добиться своего, они поступили довольно жёстко.

В день, когда я вернулся в Россию после трёх лет жизни в Китае и решил навестить их, они поставили мне ультиматум.

— Ты хоть понимаешь, что мы устали позориться перед знакомыми каждый раз, когда те спрашивают, кем стал наш сын? — заявил мне отец ни с того ни с сего.

— Удивительно, — с сарказмом ответил я. — И кем же он стал?

— Сопливым чернокнижником, дурачащим пол страны и делающим на этом бешеные деньги. Похвально. У всех - банкиры, медики, юристы, а у нас - экстрасенс, вернее, телевизионный клоун, работающий на публику. Уже перед соседями стыдно.

— Клоуном, значит? — медленно кивнул я. — Только вот благодаря этому клоуну вы ни в чём не нуждаетесь сейчас. Как же легко вы забываете, какой доход мне приносит моя работа. Я помогаю вам ежемесячно и отдаю вам последнее, но всё равно остаюсь никудышным сыном. Интересно, я когда-нибудь услышу от вас хоть каплю гордости за себя, или вы продолжите обеспечивать мне то же самое, что было в детстве?

— Гордость за то, что мой сын - известный циркач с куклами и свечками? Что-то не нахожу повода для гордости. Да пошёл бы ты в шапито детишек веселить, я бы и этому не удивился. — тут он сделал глоток воды и тяжело выдохнул. — Ничего не меняется...

— Верно, — сдержанно ответил я и агрессивно прикусил нижнюю губу, — Циркач, помогающий людям. А ещё имеющий образование художника, тату-салон в Пекине и ненасытного отца, которому всегда будет мало того, чего добивается его сын. Вместо того, чтобы радоваться за моё счастье и материальное и благополучие, ты думаешь о том, что бы такого сказать соседям, чтобы показаться хорошим папашей. Что именно должно поменяться, пап? Всё, что должно было поменяться, уже поменялось. Прежним всё остаётся лишь в твоей голове, в этом проблема.

Я вышел из родительского дома, когда меня разъёбывал гнев, и я чувствовал, что мог легко сорваться.

«Так вышло, что в этой жизни мне повезло со всем, но только не с родителями. Надеюсь, в следующем воплощении будет чуточку лучше.»

                                          ***

Я понял, что передо мной Ева ещё на сеансе, когда она пришла набивать бабочку. Не трудно объяснить, как я понял, что это она.

Во-первых, интуиция. Она работает у меня очень хорошо. Я странно себя чувствовал рядом с ней, и она казалась мне родной.

Во-вторых, я узнал её по голосу. Высокий, поставленный, узнаваемый - со временем он почти не изменился. Особое внимание я отдал тому, как она произносила моё имя: она умела делать это по-особенному красиво.

В-третьих, внешний вид.
Я помню, что она умела одеваться, у неё всегда был вкус. Предпочтение отдавалось нежным оттенкам. На шее всегда были украшения, без них ей не жилось. Каштановые волосы всегда были распущены, редко выпрямлены.
А ещё она любила сладкий парфюм. Это тоже помогло мне понять, что передо мной сидит моя родная Ева.

Первое время я не говорил ей о том, что знаю её. Мне хотелось, чтобы она сама попробовала догадаться, но потом я понял, что на её месте это будет не так уж и легко. Она ведь не знает обо мне ничего. Ни где я, ни чем занимаюсь, ни как выгляжу. Она не знала даже, что я тоже перебрался в Москву, а не остался в Тольятти.

Каждый раз, смотря на неё, я не верил своим глазам. Она могла что-то говорить, что-то долго рассказывать или просто сидеть рядом и глядеть на меня, а я вечно думал, настоящая ли она. Первое время в голове никак не ложилась мысль, что моя Ева - вот она, такая же родная, добрая, настоящая.

Мне было жаль рассказывать ей правду о Мадине, но я не жалел о том, что делал это. Видел, как больно ей было слушать меня, но не собирался останавливаться. Потому что считал и по сей день считаю это правильным. Кто я, если буду знать, что её обманывают и молчать? Кто я, если оставлю при себе правду?

Я был убеждён, что её сердце ожесточится со временем, как у большинства людей, и что если я когда-нибудь встречу её, то упаду духом. Я не знаю, жизнь ломает, и на всё свои причины.

Однако когда я встретил её снова, то моя любовь к ней воскресла. Я не видел в ней этой чопорности, которая появляется у большинства людей со временем. Взгляд её небесных глаз не стал ничуть суровее. Любовь к жизни не утратилась. Когда я увидел в ней всё то, что видел, будучи подростком, я полюбил её ещё сильнее.

Она ожесточала характер, а не сердце, и это помогло ей не увянуть со временем. Справляясь с трудностями, она взращивала стойкость, выносливость, но берегла в себе человека - это был её секрет сохранять любовь к жизни и не превращаться в ту самую ворчливую требовательную девушку, не замечающей радости жизни. Жизнь укрепляла её, но не ломала, и это качество Евы стоило для меня бесконечно много.

***

                                           12 сентября, 2022 год
                                                  Мне 25 лет

Если бы мне дали сотню жизней, в каждой из них я хотел бы хоть раз побывать в Китае. В девятнадцать лет, когда я побывал здесь впервые, он казался мне отдельной вселенной.
Именно поэтому, когда возникла необходимость бежать из России, я не задумываясь купил билет в Пекин. Во-первых, у меня ещё не истёк срок визы, а во-вторых, это и правда был лучший вариант.

Еве ещё не доводилось быть здесь, поэтому первое время она, как ребёнок, удивлялась всему на свете. Особенно ей нравились китайские джунгли: такие густые, тихие и влажные, в которых хотелось сесть босыми ногами, сложить ладони в воздухе и медитировать. Еву распирало от радости, когда я сказал, что нашёл квартиру недалеко от парка дикой природы. Пожалуй, за всё время, что мы живём здесь, это было самое невероятное место.

Она была очень тревожной. Особенно это проявилось в первые два-три месяца нашей жизни в Пекине. Помню, она часто не спала по ночам и плакала, потому что было страшно, непонятно. Тогда она ещё сильно переживала, вдруг у нас здесь что не сложится.

— У нас всё обязательно получится, — обещал ей я и обнимал холодной ночью, — Просто нужно немного подождать. Москва ведь тоже не сразу строилась.

— Однажды и наша с тобой построится, — отвечала она и отворачивалась к окну.

Прошло время, и наша жизнь построилась. Построилась таким образом, каким мы даже не мечтали построить.

В Пекине живёт огромное количество людей, но это не мешало нам чувствовать себя единственными людьми на планете. В этих кипящих улицах, светло-жёлтых фонарях, кирпично-красных храмах, в метро, в парке, в своём тату-салоне - я везде находил её.
Она была не девушкой, а сгустком энергии, необъятной душой, которую я видел повсюду.

Я по сей день не знаю, в чём секрет счастья. Но я знаю, что есть нечто сильнее и больше, чем ощущение себя счастливым. Есть духовный подъём, есть воодушевление, есть мания, есть кислород и есть крылья, прорастающие за спиной - и это сотворила девушка, оказавшаяся рядом. Девушка, которую я искал, и которая, как оказалось, всегда была рядом.

                                            8 августа, 2023 год
                                                   Мне 26 лет

Сегодня Пекин не радовал нас хорошей погодой. С утра пролил дождь, а теперь серые тучи затянули небо. Настроение было ленивое: кроме того, чтобы дремать целый день, совсем ничего не хотелось. Мы сидели в креслах уже второй час и смотрели турецкий сериал, которой не баловал нас интересным сюжетом.

— Какая же скукота, — раздражалась Ева, — Я не стану досматривать.

— Согласен, — ответил я и поцеловал её в висок, — Ты намного интереснее.

— Так душно, — сказала она и выбралась из моих объятий, — Пойду попью воды.

Она ушла, а я крикнул ей вслед:

— Захвати тогда, пожалуйста, и мне минералки.

Когда она вернулась, у неё ослабели руки, она выронила бутылку и схватилась руками за виски.

— Чё с тобой? — поспешил спросить я. — Голова болит?

Я сразу подумал, что ей просто стало слишком душно, и голова разболелась из-за жары, но что-то внутри подсказывало, что дело не в этом, и я не на шутку испугался.

— Нет...— выдавила она и начала падать назад, — Или да...

— Э-э-эй...— я подхватил её уже почти на уровне пола, — Аккуратно.

Она отключилась на пару минут, и я успел распереживаться, что случилось что-то серьёзное. Она по-прежнему лежала на полу, раскинув руки в стороны и не подавала признаков жизни, поэтому я достал телефон и в тревоге стал вызывать врача.

— О господи, — выдохнул я, когда её веки приподнялись и показали признак жизни. Ева села и стала тереть лицо руками, — Неужели всё обошлось. Как ты?

Она помолчала недолго, а потом ответила вяло:

— Я хорошо, всё правда хорошо...Только я...

— Что с тобой? — тревожился я и смотрел на неё озадаченно.

— Я теперь всё помню. — сказала она. — Помню тот август.

— Какой август? Ты бредишь?

— Тот август, когда мне было пятнадцать. — она медленно и нерешительно поднесла палец к голове и заключила: — Тут больше не пробел, теперь я помню.