Часть 20
***
Воздух был тёплым, влажным после дневной жары, и пах старой древесиной, сосновой смолой и чем-то ещё — почти неуловимым, как дыхание времени. Саджанвон спал, и только фонари в каменных нишах мягко освещали дорожки между корпусами, отбрасывая удлинённые тени на плитку.
Я шла рядом с ним, чувствуя, как пальцы его руки легко, но крепко обвивают мои. Он не говорил — и я не говорила. Слов было слишком много. Их хватало даже в молчании.
Иногда мы просто шли, чуть задеваясь плечами, будто два человека, которые давно привыкли к друг другу. Но в каждой его заботе, в каждом взгляде — было что-то новое. Теплее, глубже, взрослее.
Когда мы подошли к небольшому внутреннему саду, я слегка запнулась на выпуклом камне.
— Осторожно, — тихо сказал он, и его рука тут же легла мне на поясницу. Он слегка притормозил, словно хотел идти ровнее, медленнее.
— Я в порядке, — улыбнулась я, но не выпрямилась сразу — не хотелось, чтобы его ладонь отступила. Она была как якорь.
Он кивнул, но не убрал руку. И добавил, совсем тихо:
— Теперь ты не одна. Каждый твой шаг — это уже не только ты.
Я подняла взгляд. Его глаза были тёплыми, внимательными. В них было не просто чувство. В них была забота. Та, которой наделяются отцы.
— Почему ты не сказала мне раньше? — спросил он, не упрёком, не обидой. Скорее — раной, которую хочется понять.
Я опустила взгляд, сжала его руку в своей:
— Потому что ты был в трауре. Потому что дворец был опасен. Потому что я боялась, что это разрушит всё, что ты строишь. Я думала, молчание — это защита.
Он кивнул, и в этом кивке было столько уважения, что я едва не расплакалась.
— А я... — он остановился и обернулся ко мне, — не переставал чувствовать, что что-то не так. Я чувствовал — ты держишь боль в себе. А теперь...она — в тебе. И вместе с ней, — он мягко коснулся моего живота, — он или она.
Я рассмеялась сквозь слёзы:
— Он. Я уверена. Это мальчик. Упрямый, как и ты.
— Упрямый? — принц приподнял брови. — Серьёзно? Тогда, судя по тому, как сильно он толкается, я уверен: это девочка. Маленькая непоседа, как её мама. Неугомонная, своенравная и слишком смелая, чтобы просто молчать.
Я улыбнулась, обхватив живот двумя ладонями:
— Если это девочка, мне стоит волноваться за тебя. Ты попадёшь под двойной удар.
— Я бы не стал жаловаться, — тихо сказал он. — Если вы обе будете рядом.
Мы остановились у мраморной балюстрады. Перед нами раскинулся сад, а над ним — луна. Большая, молочная, почти круглая. Её свет ложился на лицо принца, делая его черты мягче, моложе. Он смотрел на меня с такой нежностью, которую не выражают словами.
Я сделала шаг вперёд, опершись руками на камень. Он подошёл сзади и обнял меня — осторожно, всем телом. Его ладони легли поверх моих на живот.
— Ты чувствуешь? — прошептала я.
— Да... — его губы коснулись моей макушки. — И с каждым ударом его крошечных пяток я всё больше понимаю, насколько сильно я хочу защитить этот мир — наш мир.
Мы стояли в тишине, впитавшись друг в друга. Луна смотрела с неба, и старые стены Саджанвона будто бы хранили наш секрет. В этот миг, среди забытых аллей, мы были не наследник трона и изгнанница.
Мы были — семья.
***
Свет в комнате был мягким, как молоко, разлитое по полу. Солнечные полосы скользили по расшитым подушкам, по узорам на ширме, по рукаву его ханбока, скомканного у изголовья.
Я лежала рядом с ним, всё ещё ощущая тепло его тела. Его дыхание — спокойное, глубокое — было самым надёжным звуком на свете. Его рука лежала на моём животе, как будто даже во сне он оберегал не только меня, но и того, кто внутри.
Я не хотела, чтобы утро наступало. Хотела остаться в этом часе до рассвета навсегда. Но кто-то тихо постучал в створку.
Принц сразу проснулся. Его тело напряглось, ладонь на миг чуть сильнее сжала мой бок — не от страха, скорее от инстинкта. Я подняла глаза. Он наклонился, поцеловал меня в висок, и встал.
— Кто? — спросил он, не повышая голоса.
За дверью раздался голос Гви Сона:
— Посланник из столицы. От Совета Старейшин. Срочно.
Я почувствовала, как моё сердце сжалось. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было паники — только сосредоточенность. Но я знала: этот день — не как прочие.
Через несколько мгновений он вернулся в покои. В руках был свёрнутый в трубку пергамент с красной сургучной печатью. Он раскрыл его и прочитал молча, взгляд быстро скользил по строкам. Затем опустил лист и медленно выдохнул.
— Что там? — прошептала я.
Он подошёл ближе, присел передо мной на корточки, взял мои руки в свои:
— Совет требует моего возвращения во дворец, — он замолчал. — Они требуют, чтобы я утвердил Наследную принцессу как мать будущего наследника. Или... — он сжал пальцы, — мне будет вменено в вину уклонение от династического долга.
Мои губы дрогнули:
— Значит...они всё ещё надеются на неё?
Он усмехнулся — горько:
— Или делают вид. Они знают. Думаю, даже Вдовствующая знает. Но если я не предложу другого пути — они начнут действовать.
Я молчала. Слишком хорошо понимала, что значит "начнут действовать".
Он приблизился ближе, почти шептал:
— Ра Он, мы больше не можем прятаться. Я не позволю им решать, кому быть матерью моего ребёнка. И не позволю им убрать тебя, как ненужную пешку.
Он взял мою ладонь, поднёс к губам и поцеловал:
— Я объявлю о тебе. Я заставлю Совет признать твоё право. Твое и... — он коснулся моего живота, — его.
Я сжала губы, дрожа:
— А если они...если они не примут?..
Он выпрямился, и впервые я увидела в его взгляде ту самую сталь, что должна быть в королях:
— Тогда я сам решу, кто будет со мной рядом. Даже если это будет мой первый и последний выбор как принца.
***
Свет ещё не успел залить двор, но воздух уже хранил в себе предчувствие зноя и перемен. Дворец Саджанвон будто сжался в ожидании, даже птицы не пели.
Я стояла под навесом, в лёгком серо-голубом ханбоке. Моё сердце било тревожный ритм, а ладони были холодны, несмотря на тепло утра. Принц стоял рядом с конём. Его волосы были убраны, а мундир затянут по всем правилам. Всё в нём — осанка, взгляд, жесты — говорило: он готов. Но глаза...глаза всё равно искали мои. Рядом стоял Гви Сон, спокойный, как всегда, но губы его были сжаты тоньше обычного.
— Мы не сможем долго скрывать Саджанвон, — сказал он, обращаясь к принцу, но глядя будто сквозь меня. — Если кто-то из Совета заподозрит, вас попытаются принудить к согласию...или к отречению.
Я вскинула взгляд на Минхо. Он не отвёл глаз.
— И что ты им ответишь?.. — прошептала я.
— Что это не Совет рожает детей, — его голос прозвучал мягко, но в нём скрывался острый край. — И не они выбирают, с кем я хочу быть отцом.
Гви Сон вздохнул. Не спорил. Просто шагнул назад, как человек, знающий: спорить бессмысленно.
Я сделала шаг ближе к принцу. Ладони дрожали:
— А если они...если они поднимут руки на тебя?..
— Я не позволю им, — он взял мои руки, прижал к груди. — Ра Он, ты должна думать не обо мне, а о нём. О нашем ребёнке. О себе. Ни одна тревога не должна коснуться вас, пока я там.
Я сжала губы. Голос дрожал:
— Но как?.. Как ты заставишь их?.. Они боятся перемен. Боятся тебя с «пятном» в прошлом. Боятся меня.
Он склонился ближе, его лоб коснулся моего:
— Я сделаю их страхи оружием. Пусть боятся меня. Но ты — не пятно. Ты — свет. И если они не ослепнут от него — они научатся смотреть в него с благоговением.
Слёзы подступили, но я сдержалась:
— Вернись...живым, — прошептала я. — Вернись моим.
Он прижался к моему лбу дольше:
— Я вернусь с тобой рядом. Не иначе.
Его Высочество обнял меня — быстро, крепко, словно укрывал собой. Потом отстранился, сел на коня. И ещё раз взглянул на меня:
— Позаботься о нём. И о себе. Я приду за вами.
Он развернулся, и, не оглядываясь, выехал с территории дворца. Гви Сон на секунду задержался, посмотрел на меня с выражением, в котором не было осуждения, только долгая тень сомнения — и уехал вслед. А я осталась стоять одна, чувствуя, как пустота наполняет меня звоном, и только одно в ней звучало громче всего:
«Я вернусь с тобой рядом. Не иначе.»
***
Время тянулось не как часы — как дыхание. Слишком долгое, затянутое, будто день не решался наступать по-настоящему без его присутствия. Всё вокруг замедлилось.
Я сидела под павильоном в саду Саджанвона, там, где росли старые сосны с извилистыми стволами. Они тянулись вверх, но не спешили — как будто сами знали цену ожидания. Лёгкий ветер качал занавеси, и в этой неспешной игре света и тени я почти слышала его голос. Тот, что обещал вернуться.
Я гладила живот сквозь тонкую ткань. Малыш был спокоен. Как будто чувствовал — я жду. И ради него учусь терпению.
Слуги передвигались по дворцу почти неслышно. Лица у них были строгие, вежливые, но что-то в их взглядах...что-то изменилось. То ли в моей осанке, то ли в тишине этого утра появилось другое напряжение.
Ближе к полудню, когда солнце уже коснулось центра неба, подошла молодая служанка. Она несла поднос с фруктами, но в руках её дрожала лёгкая записка. Бумага, свернутая треугольником, без печати, но с необычно аккуратной каллиграфией.
— Это...передали из деревни у южных врат дворца, госпожа, — тихо проговорила она. — Там живёт мой брат. Слуга у аптекаря, он всё слышит. Говорят, во дворце...шёпоты. Что Наследную принцессу вызвали в покои Вдовствующей королевы.
Я взяла записку, но раскрывать не стала. Сердце и так уже отозвалось — толчком. Сильным, как удар колокола в тишине.
— За что? — прошептала я.
— Никто не знает. Но...говорят, с визитом прибыл врач, тот самый, что лечил принцессу последние месяцы. И... — служанка опустила глаза, — слухи, что у неё...больше нет надежды.
Я села, не чувствуя, как сжимаю подол ханбока. Ветер в этот миг стих. Деревья не шевелились. И казалось — даже сама земля затаила дыхание. В голове крутилась только одна мысль:
Он начал.
Он сдержал слово. Не медлил. Не уступил.
Я посмотрела вверх — на небо. Безоблачное, чистое. В нём не было ничего необычного, кроме одного: оно больше не казалось таким далёким. И в этот момент, тишайший и полный света, я впервые позволила себе почувствовать не страх. А надежду.