Часть 21
***
Утро прошло медленно.
Я провела его у окна, глядя, как солнечные зайчики ползают по стенам дворца, будто и не было вчерашней тревоги, будто мир остался прежним. Птицы чирикали в листве, служанки тихо носили чай и салфетки, и всё в этом утреннем ритуале было правильным. Но мне казалось — всё чужим.
Внутри всё сжималось и растягивалось, как дыхание во сне. Я ждала. Не минутами — ударами сердца. Каждый звук за окном — скрип, шорох, голос — заставлял меня напрягаться. Я подходила к дверям, будто тень, вглядываясь в пустой коридор. Он должен был вернуться...но сколько времени прошло?
Я прикрыла ладонью живот. Он всё так же был спокоен, как и вчера. Но я знала: малыш чувствует моё напряжение. Он замер, будто сам прислушивается, ждёт, затаившись.
Слуги ничего не говорили. Лишь взгляды их стали ещё осторожнее. Как будто они знали, что скоро всё изменится, но боялись сказать, в какую сторону.
Я вышла в сад. Лёгкий ветер тронул складки ханбока, солнце мягко касалось шеи. Я остановилась у тех же сосен, где он простился со мной. Там, где его глаза были полны решимости. Там, где он сказал: «Я вернусь с тобой рядом.»
И в этот миг...Раздался стук копыт. Я резко обернулась.
На фоне каменной арки, ведущей к внутреннему двору, показался силуэт всадника. Он ехал неспешно. Грудь его была расправлена, плечи прямые. Но шаг коня был тяжёлым — как шаг того, кто взял на себя бремя.
Я не двигалась. Только смотрела, как он приближается. Как слуги спешат отворить ворота. Как сам ветер замирает.
Он спешился. Встал. Остановился. Наши взгляды встретились. Мир исчез.
Он не улыбался, но в его глазах всё уже было: усталость, победа, трещина, сквозь которую пробивается свет. Я сделала шаг к нему — и он ко мне. Мы не обнялись сразу. Просто стояли. Он смотрел на меня, будто проверяя — всё ли со мной. Всё ли с нами.
— Ты вернулся, — прошептала я.
— Да, — его голос был тихим, с хрипотцой, но уверенным. — За тобой. Как обещал.
И тогда он подошёл ближе. Протянул руки, обнял меня, прижал к груди. Я уткнулась в его плечо, и в первый раз за многие дни сердце моё замерло не от страха, а от полноты.
— Всё получилось? — прошептала я, не отрываясь от него.
Он склонился, прижал губы к моему виску:
— Да. Всё началось.
***
Мы сидели в беседке, утопающей в вишнёвых листьях. Солнце спускалось ниже, мягко золотя всё вокруг. Сад дышал, как сердце после долгой пробежки — размеренно, глубоко, живо.
Минхо снял верхний слой одежды, остался в тонкой поддоспешной ткани, почти домашней. Он выглядел уставшим, но спокойным. Рядом с ним я чувствовала, как уходит напряжение, но не до конца.
Он взял мою руку, глянул на неё, как будто читал в линиях ладони не судьбу, а истину.
— Когда я вошёл в зал Совета, — начал он, — они уже знали. Или, по крайней мере, догадывались. Их молчание было громче любого обвинения.
Я слушала, затаив дыхание.
— Я не отрицал. Ни тебя. Ни ребёнка. Я сказал им: я не прошу их позволения. Я сообщаю.
Он посмотрел в мои глаза:
— Ра Он...они не могли спорить. Не потому что у меня титул. А потому что в этот раз я говорил не как принц. А как мужчина, готовый быть отцом.
Я сжала его пальцы крепче:
— Совет...Вдовствующая? — прошептала я.
Он кивнул:
— Она не одобрила. Но и не встала на сторону А Юн. Думаю...она знала больше, чем говорила. Возможно, надеялась, что я сам откажусь. Но нет. Я не ушёл. Я остался. И сказал:
Если они хотят сохранить лицо — пусть отнимут титул. Но не любовь. И не жизнь моего ребёнка.
Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как внутри всё дрожит. Он бросил вызов не только традициям — всему, что держало власть в Чосоне веками.
— Они...согласились?
Он кивнул медленно:
— С условиями. Формально ты не объявлена будущей супругой. Но ты получаешь имя, покои в главном дворце. Статус наложницы при Наследном принце — с правом на наследие для ребёнка. И никто...никто не посмеет тронуть тебя.
Я закрыла глаза. Не от облегчения — от переполненности. Столько месяцев — тайны, страх, бегство. И теперь — свет.
— Я...не верю, — выдохнула я. — Это правда?
Он улыбнулся:
— Это началось. Не конец. Но первый шаг сделан.
Я почувствовала, как малыш внутри шевельнулся. Я коснулась живота и засмеялась — от слёз, от радости, от удивления.
— Он знает, — прошептала я. — Слышит нас.
Принц склонился и осторожно приложил ладонь к животу:
— Если ты мальчик — ты упрям как отец.
— А если девочка — неугомонна как я, — добавила я.
Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему:
— В любом случае...ты — причина, почему Чосон изменится.
***
Столица встретила меня без церемоний. Лишь тонкий стук колёс повозки, шёпот прохожих, и ритмичные шаги стражи. Я не выглядывала — не потому, что пряталась, а потому что...готовилась. Внутри себя.
Когда ворота дворца открылись, я впервые за долгое время не проскользнула в них как тень. Я вошла в них как женщина, за которую говорил сам Наследный принц.
Процессия шла скромно, без помпы. Всё было быстро, чётко, будто заранее отрепетировано. Слуги не кланялись низко, но и не отворачивались. В их взглядах было...признание.
Коридоры Главного дворца были тише обычного. Даже птицы за решётками окон казались приглушёнными. Воздух был плотным — как перед грозой, но не той, что в небе, а той, что в душе.
Я шагала за служанкой, чувствуя, как каждый шаг становится тяжелее. За мной не было охраны, не было принца — он остался во внутреннем дворе, чтобы «не нарушать этикет».
А я знала — она уже ждёт.
Вдовствующая королева. Та, чьё слово было выше даже воли нынешнего ванна. Та, кто держала дворец железной рукой под слоем шелка и улыбки.
Меня провели в её покои. Тёмные занавеси, тяжёлые узоры, запах благовоний и старой бумаги. В центре комнаты — она. В чёрном ханбоке, вышитом золотыми журавлями. На её лице — ни морщинки доброты, ни тени усталости. Только холод. Только власть.
Она не велела сесть. Я поклонилась. Долго. Молча.
— Подними голову, — сказала она, и голос её был не громким, но пронизывающим. — Я предпочитаю смотреть в глаза тем, чьё прошлое так громко стучит за ними.
Я медленно выпрямилась.
Она оглядела меня с головы до ног:
— Вот значит как ты теперь выглядишь, дочь Хон Чоль Джона. И ты всё ещё носишь его лицо...хотя едва ли заслуживаешь его имени.
Мои губы дрогнули.
— Твоя семья — обесчещена. Твой отец понижен. И всё из-за чего? Из-за тебя. Из-за твоего...вольного характера, гордыни, дерзости. Ты ушла из дворца, будучи наложницей, будто имела право выбирать. А теперь возвращаешься как будто ничего не было.
Я сжала руки на животе, не отвечая.
— Я слышала достаточно, — она сделала шаг ко мне. — Как ты бросала вызов отцу, как отказывалась слушать учителей. Ты была бременем. Для них. И теперь...решила стать бременем для Наследного принца?
Я заговорила, тихо, но ровно:
— Я...изменилась. Та Ра Он, о которой вы слышали, осталась в прошлом. Я многое потеряла, многое поняла. Я не прошу титулов. Только мира. И возможности дать жизнь.
— Не тебе решать, что ты можешь дать, — прервала она. — В этом дворце решаю я. И пока я жива — ты под моей рукой.
Она сделала паузу, и взгляд её опустился на мой живот:
— Молись. Молись, чтобы это был мальчик. Потому что если ты принесёшь дворцу девочку, ты станешь не матерью, а доказательством ошибки.
Я не отступила. Хоть сердце и колотилось, как пламя в очаге:
— Если это будет девочка...я всё равно вырасту её сильной. Даже в мире, где её не ждут.
Взгляд королевы стал резче:
— Ты слишком быстро забыла, что бывает с женщинами, чьё дерзкое слово звучит выше титула.
И в этот момент — шаги. Строгие, уверенные. Голос, в котором звучала ярость, прежде скрытая:
— Довольно.
Он вошёл. Наследный принц Ли Минхо.
Слуги склонились, даже Вдовствующая не двинулась — только глаза её сузились. А он — подошёл ко мне, встал рядом, взял мою руку. Плотно, открыто.
— Я не позволю говорить с ней так. Ни вам, ни Совету.
Он обвёл взглядом зал:
— Её прошлое не подлежит суду. Потому что она — моё настоящее. И мать моего будущего ребёнка.
Королева смотрела на нас долго. Словно примеряла будущее, которое не она выбирала.
Но сказала только:
— Уходите.
И мы ушли. Медленно. Вместе. На глазах у всей тени Чосона.
***
Мои покои были светлым, просторным, но всё равно казалисься чужим. Стены выкрашены светлой охрой, в окне — решётка с узором журавля и сосны. Всё выглядело безупречно. И всё же...в каждом предмете чувствовалась осторожность. Не забота — проверка.
Я стояла у ширмы, не раздеваясь. Пальцы сжимали пояс ханбока, губы дрожали от сдержанных слов.
Принц не говорил. Только закрыл за собой дверь и подошёл ко мне, тихо. Он не прикасался сразу — знал: мне нужно пространство. Сначала.
— Расскажи, — сказал он. — Пожалуйста. О чём она говорила?
Я не обернулась. Только глубже вдохнула, будто вбирала в лёгкие все страхи. Затем — медленно:
— Она знает всё. Кто я. Чья я дочь. Как ушла из дворца. Что из-за меня понизили отца. Что я была дерзкой, гордой, непокорной. И... — мой голос дрогнул, — она сказала, что теперь я — бремя. Для тебя. Для династии.
Он шагнул ближе. Осторожно. Рядом.
— И ещё... — продолжила я, — она велела мне молиться. Чтобы это был мальчик. Иначе я стану...ошибкой.
Тишина упала тяжелее слов. Принц опустил глаза, и в его лице на миг вспыхнула не ярость — боль. Он не ответил сразу. Только медленно обнял меня сзади, прижав к себе, как тогда, в саду старого дворца. Его руки легли поверх моих рук на живот.
— Слушай меня, — тихо, но твёрдо прошептал он мне в висок. — Это не дворец выбирает, кто ты. Это я выбираю.
Я прикрыла глаза.
— Ты не ошибка. И наш ребёнок — не доказательство чего-либо. Он — любовь. Он — жизнь. Неважно, девочка или мальчик. Он наш. А значит — под моей защитой.
Я чуть дрогнула в его объятиях:
— А если...если это девочка?..
— Тогда я научу её стрелять из лука и драться, — с улыбкой, но серьёзно. — Чтобы ни один советник не посмел усомниться в её праве быть сильной.
Он склонился ниже:
— А если мальчик — я научу его уважать женщин. С таких, как ты, начнётся его мудрость.
Я отвернулась от окна, встала к нему лицом, и впервые за этот день — заплакала. Не от страха. От облегчения.
Он прижал меня к себе:
— Ра Он... Я не дам никому отнять у тебя ни имени, ни покоя. Это мой дворец теперь. И ты в нём — больше не гостья. Ты — дом.