Когда молчит сталь

Первые четыре главы, происходят во время книги «Игра с огнём: Тень его сердца».

Воздух в моей комнате был наполнен тишиной, нарушаемой лишь шелестом укладываемой в сумку одежды. Последний взгляд в зеркало, поправляю непокорную рыжую прядь — и я готова. Сумка на плечо, и я покидаю свое временное убежище.

Отец уже ждал у парадной двери, воплощение нетерпения. Его фигура, всегда такая собранная и неумолимая, казалась частью этого дома — дома консильери Энтони Скалли. Наша фамилия была пропуском в этот мир и щитом от него.

— Шарлотта, готова? — его голос, резкий и точный, разрезал тишину. — Не стоит заставлять нашего босса ждать.

Кивок — и я скользнула мимо него, выходя на палящее солнце.

Пыльное марево, поднятое шинами нашего черного BMW, медленно оседало на придорожную пыль, словно занавес после спектакля. Я распахнула дверь, и горячий воздух обжег кожу. Перед нами, отбрасывая тень на ухоженный газон, высился особняк — монолит власти и денег, лишенный показной роскоши. Именно таким я и представляла себе логово Энтони Скалли.

Я позволила себе мгновение, чтобы оценить его. Взгляд скользил по слепым окнам. И тут движение у входа приковало мое внимание.

Она.

Девушка, выплеснувшаяся из дома, как дикая, испуганная птица. В ее движениях была тревожная энергия, необузданная грация загнанного зверя. Она что-то крикнула — и огромный немецкий дог, только что замерший у ног телохранителя, рванулся к ней и исчез в недрах дома. Мгновенно и беспрекословно. Это многое говорило о ней.

Затем я увидела его. Телохранителя. Он был подобен утесу — монолитный, непоколебимый, высеченный из тишины и силы. Наш приезд он встретил почти незаметным кивком — дань уважения, но не подобострастия. На его фоне она казалась еще более хрупкой, почти эфемерной. Ее взгляд, полный откровенной враждебности, утяжелил воздух между нами. Я почувствовала на себе его колючую тяжесть и внутренне улыбнулась. Интересно.

Отец вышел из машины, отточенным жестом поправил пиджак. Темные очки скрывали его глаза, но я знала — он уже все просчитал: расположение камер, количество машин, расстановку людей. Мы двинулись ко входу.

Девушка, не говоря ни слова, отступила, уступая дорогу. Ее молчание было громче любого крика. Вся ее стать, каждый мускул кричали о нашем нежелательном присутствии. Она была дико, по-звериному красива и старше меня, но в ее глазах читалась поразительная для этого места наивность.

Прохлада холла сменилась простором гостиной. В кресле, словно на троне, восседал сам Энтони. Его приветствие отцу было спокойным и уверенным, жест человека, привыкшего владеть ситуацией. Я заняла место рядом, уткнувшись в экран телефона, притворяясь безразличной, но все мое существо было настороже.

Я наблюдала. За Энтони — властным, сосредоточенным, но с тенью озабоченности в глазах, когда он бросал взгляды на дверь. За отцом — абсолютно спокойным и деловитым в своей стихии. И снова за ней. Она замерла в дверном проеме, слушая, но не слыша, ее лицо омрачила туча. А затем она просто развернулась и ушла, и огромный дог, ее тень, послушно последовал за ней.

Через несколько минут Энтони вышел, извинившись. Я встретилась взглядом с отцом. Он едва заметно приподнял бровь: «Видишь?». Я кивнула. Да, я видела.

Воздух был густым и тягучим, словно сироп, от напряжения, которое исходило не от босса мафии и не от его советника. Оно струилось от той самой дикарки с глазами, полными огня и подозрений.

И это делало предстоящие недели бесконечно более занимательными.

Ужин протекал в натянутой, гнетущей атмосфере. Отец, словно сомелье, подливал в огонь тонкого яда изысканные порции слов, а я делала вид, что поглощена экраном телефона, ловя каждое слово, каждый взгляд.

Она вошла последней, стараясь быть невидимкой, и юркнула на свое место — рядом с Энтони. Птенец, которые ищет защиты под крылом орла. Она уткнулась в тарелку, но по напряженной спине было видно — она вся обратилась в слух и в ожидание.

И тогда отец нанес удар. Изысканный, вежливый, отточенный.

— Энтони, а ты нас не познакомишь с этой очаровательной девушкой?

Она подняла глаза. В них мелькнула паника, мгновенно задавленная железной волей. Натянутая, неестественная улыбка.

— Я Виолетта.

Отец представил нас с той сладковатой учтивостью, что всегда предшествовала уколу. Я ответила безжизненной, социально одобренной улыбкой. «Приятно познакомиться». Банальность, от которой воздух не становился легче. Она кивнула и снова уткнулась в тарелку, надеясь, вероятно, что еда сделает ее невидимой.

Но отец неумолим. Его следующий вопрос повис в воздухе, острый и неотвратимый, как лезвие:

— А кем она тебе приходится?

Энтони отложил столовые приборы. Спокойно, медленно, но с решимостью в каждом движении. Он посмотрел на нее, потом на отца. Его голос, низкий и властный, не оставлял пространства для сомнений:

— Она находится под моей защитой. И этого более чем достаточно, чтобы любые вопросы о ее статусе были исчерпаны.

Вот оно. Не «любовь», не «возлюбленная». «Под моей защитой». Статус вещи. Ценной, но вещи. Отец мгновенно это подметил, его голос прозвучал с притворным безразличием:

— Выходит, никем. Понятно. Очередная игрушка.

Предупреждающее «Сильвио» от Энтони прозвучало обжигающе холодно. И его следующая фраза: «Она моя». Не «я ее люблю». «Она моя». Как о земле или новом автомобиле. Отец отступил с фальшивой улыбкой, прикрывшись шуткой, но семя было брошено.

И тогда она подняла голову. В ее глазах вспыхнул огонь — обжигающая смесь обиды и гордости.

— Я не игрушка.

О, наивная. Только что подтвердила все его догадки. Усмешка отца прозвучала как щелчок капкана:

— А она еще и разговаривает.

Она смолкла, нахмурившись. Было видно, как она едва сдерживается, боится взорваться. И этот страх был красноречивее любых слов. Она здесь не хозяйка. Ее положение шатко.

После ужина мы удалились. Я шла по коридору, глядя, как ее силуэт растворяется в двери ее комнаты. Вся ее осанка кричала об обиде и смятении.

Она сидит там сейчас, перемалывая его слова. «Она моя». «Под защитой». Она ждала признания, а получила ярлык собственности.

Забавно. Энтони, этот живой миф, держит в своем доме такую хрупкую, эмоциональную игрушку. Она думает, что борется за статус, а на самом деле — всего лишь декорация. Милая, красивая, но заменимая.

И тот факт, что она этого не понимает, делает все это бесконечно увлекательнее.

Утро не обмануло ожиданий. Отец, предвкушая зрелище, намеренно привел нас на кухню, когда она была там одна. Она сидела, сгорбившись над тарелкой, пытаясь стать невидимкой. Смешно. В этом доме нет невидимых, есть лишь те, кого еще не заметили.

— Виолетта, — голос отца щелкнул, как бич. — Видимо, у тебя нет привычки здороваться.

Она подняла глаза. В них не было страха, лишь холодная, отстраненная усмешка. Она сделала глоток чая и демонстративно отвернулась. Идеальный ход. Игнорирование — оружие тех, кто уверен в своей неуязвимости. Или тех, кто глуп.

Отец рассмеялся — низко, хрипло, и этот смех сулил беду. Я уткнулась в телефон, изображая полное безразличие. Лучшая позиция — наблюдать из тени.

Он сел напротив нее, приняв позу прокурора.

— Что-то нужно? — бросила она с вызовом.

— Смотрю на ту, что не понимает, где находится.

И она совершила ошибку. Клюнула. Ее ответ был дерзок и язвителен, но это был ответ. Отец почуял это, как акула чует кровь.

Ее слова были остры, но его — отточенными кинжалами. Он бил точно в цель — в ее статус. «Тебя держат здесь, чтобы трахать. И всё». Я видела, как сжимаются ее кулаки, белеют костяшки пальцев. Она что-то прошипела в ответ, и в ее глазах горела чистейшая ненависть.

Отец наслаждался. Он описывал ее будущее — бордель или брак с ублюдком. И самое ужасное — он был прав. Энтони — босс, а не романтический герой.

Она пыталась парировать, выставляя напоказ бесстрашие, но ее бравада трещала по швам. Она вышла, стараясь держать осанку, но по спине было видно — она дрожит от ярости и страха.

Мы последовали за ней в зал. И тут ее ждала вторая ошибка. Пес. Отец брезгливо бросил:

— И еще эта псина.

Собака зарычала.

И Виолетта взорвалась. Она встала, подошла вплотную и прошипела ему в лицо свою угрозу. Это была не просто угроза. Это была поэма из крови и мести, высказанная с такой искренней яростью, что воздух застыл.

Это была катастрофа. Так нельзя. Никогда. Особенно с Сильвио Скалли.

Но отец не рассердился. Он восхитился. Я увидела этот блеск в его глазах. Он нашел не игрушку, а дикую кошку, которую можно долго и с удовольствием ломать.

— После таких слов около десяти человек захлебывались своей кровью, — сказал он почти нежно. — Но с тобой я еще поиграю.

Он пообещал выставить ее на всеобщее обозрение, как свинью. И он сделает это. Не сомневаюсь.

Она парировала, заявив, что уже отправляла на тот свет угрожавших ей. Какая наивность. Она не понимает, что отец — не какой-то босс. Он — тень, паук. Его нельзя убить пулей, его влияние — яд, что действует медленно и неотвратимо.

Отец похлопал в ладоши, как зритель после гениального спектакля, и удалился. Я бросила последний взгляд на Виолетту. Она стояла, пытаясь казаться непоколебимой, но в ее позе читалась растерянность бойца, который только что осознал, что вышел на ринг против чемпиона в иной весовой категории.

Она думает, что это игра на равных. Он даже не станет играть по ее правилам. Он изменит их, закроет стадион и будет наслаждаться, как она теряет последние силы в одиночной камере, которую построит для нее.

И самое ужасное? Мне невероятно интересно наблюдать за этим.

Я сидела одна на кухне, слушая, как наверху зашумел фен. Значит, она скоро спустится. Я приняла самую безобидную позу, уткнувшись в телефон, но все мое внимание было приковано к лестнице.

Вот и она. Виолетта. Ее волосы отдавали влажным блеском. Она вошла, ее взгляд скользнул по мне и устремился на поиск чайника и кого-то еще. Того, чьего присутствия она опасалась по-настоящему.

Я сделала свой голос мягким, обволакивающим, словно теплое молоко.

— Привет.

Она молча налила себе чай и лишь потом, нехотя, ответила вполголоса:

— Привет.

Она села, и я увидела свой шанс. Нужно было создать иллюзию союза.

— Папа и Энтони уехали, потому, может, познакомимся получше? — моя улыбка должна была казаться искренней, доходящей до глаз.

Она колебалась, ища взглядом свою собаку — своего защитника. Не найдя его, сдалась с неохотным кивком.

— Ну, давай.

Я начала осторожно, зондируя почву.

— Я Шарлотта Скалли, а ты вроде Виолетта Скалли? — я подняла бровь, намеренно используя фамилию.

Ее реакция была мгновенной и резкой, как пощечина.

— Блейз. Я Блейз.

Отлично. Значит, от семьи она открещивается. Слабость. Я сделала вид, что это не имеет значения, просто кивнув. Затем перешла к главному — наклонилась через стол, понизив голос до доверительного шепота.

— Ви, я бы хотела тебе сказать насчет своего отца. Не ведись на его провокации, он будет всеми силами пытаться задеть тебя, чтобы... — я искусственно замолчала, сжав губы, изображая внутреннюю борьбу.

Она клюнула. Ее глаза сузились от любопытства и подозрения.

— Чтобы что?

— Мой отец... Он хочет, чтобы Энтони взял меня к себе. Ну, то есть в жены. А я этого не хочу. Я знаю, он может втереться в доверие, убедить Энтони, но для начала ему нужно избавиться от тебя.

Я наблюдала, как эти слова достигают цели. Шок, недоверие, а затем жалость. Идеально.

Она прошептала с неподдельным ужасом:

— Зачем он убил ее?

Время для трагической истории.

— Моя мать... Она была хорошей девушкой, но из другой семьи. А чтобы он получил статус, ему нужно было доказать преданность Скалли. — Я позволила голосу задрожать. — Я не сказала бы, что не люблю его, но и любви нет.

Она кивнула, и в ее глазах читалось сочувствие. Миссия выполнена. Я снова уткнулась в телефон, делая вид, что скрываю нахлынувшие эмоции, а на самом деле — удовлетворенную улыбку.

Через несколько часов вернулись отец и Энтони, а за ними Шон с Графом, который с игривой яростью грыз его руку. Виолетта усмехнулась. Но теперь ее усмешка была иной — за ней скрывалась новая, свежепосеянная тревога. Моя тревога.