2. Марионетка.
Я стояла рядом с его массивным столом, и на экране моего телефона оживало призрачное прошлое — старое видео, наша общая нить в другом времени. Там он — молодой, с беззаботной улыбкой, а я — угловатый подросток. Мы праздновали его день рождения. На записи я, заливаясь смехом, почти всё шампанское проливаю на его телохранителя.
Именно в этот миг я краем глаза уловила движение. Тень. Едва заметная полоска мрака в щели под дверью. Кто-то стоял снаружи. Затаившись. Я замерла, сердце заколотилось в предчувствии беды. Прислушалась — только тиканье часов на стене.
Мое сердце провалилось в бездну. «О, нет. Только не это. Не сейчас». Я поняла, кто это, еще до того, как дверь с оглушительным грохотом, от которого вздрогнул весь кабинет, распахнулась, ударившись о стену.
На пороге стояла Виолетта. Ее грудь тяжело вздымалась, а лицо было мертвенно-бледным, искаженным гневом. Взгляд, острый как лезвие, скользнул по нам — по мне, склонившейся над столом с телефоном, и по Энтони, все еще увлеченному экраном. Она увидела то, что хотела увидеть. То, что ей подсказал ее собственный страх и, я не сомневалась, ядовитые нашептывания моего отца.
— Ну что, весело? — ее голос прозвучал хрипло, неестественно громко, разрывая тишину.
Я выпрямилась так резко, что у меня потемнело в глазах. Искренняя растерянность и ужас сковали меня, как ледяные оковы. Эта ситуация, этот несправедливый гнев... Это было последнее, чего я хотела.
— Льдинка, — голос Энтони прозвучал тихо, но в нем зазвенела опасная, холодная сталь. Он был недоволен вторжением.
Но ее было уже не остановить. Словно прорвало плотину — поток обвинений, боли, цитат из Сильвио. Мое сердце бешено колотилось, выстукивая ритм надвигающегося кошмара. Мне было жаль ее. Страшно за нее. Она сама рушила все, что у нее было, поддавшись на провокацию.
— Ви, это не то, что ты думаешь, это... — попыталась я вставить, мой голос дрожал от искреннего волнения. Я хотела объяснить, остановить этот безумный водоворот.
Но Энтони перебил. Его приказ прозвучал спокойно и неоспоримо, как приговор.
— Выйди.
Это был не выбор. Я кивнула, не в силах выдержать его тяжелый взгляд или ее полный ненависти. Схватив телефон, я почти выбежала из кабинета, чувствуя, как горит лицо от стыда и горечи несправедливости.
Я притворила дверь, но не ушла. Прижалась спиной к холодной, шершавой стене, слыша, как за тонкой преградой разворачивается буря. Ее истеричные обвинения. Его холодные, точные, как удары кинжала, ответы. Каждое его слово заставляло меня сжиматься внутри. Он не защищал меня. Он защищал порядок. Свой авторитет. Он рубил ее за несанкционированное вторжение и отсутствие контроля.
Мне было ее жаль. По-настоящему. Она была ослеплена ревностью и не видела, что я не соперница. Что я здесь не по своей воле, что я такая же пешка в игре моего отца, как, возможно, и она в играх Энтони. Я хотела, чтобы она это поняла. Чтобы она просто оставила меня в покое и направила свой гнев туда, куда следует — на Сильвио.
Дверь распахнулась, и она вылетела, вся в слезах, униженная и разбитая. Увидев меня, она замерла. В ее глазах читалась такая бездонная боль, что я инстинктивно сделала шаг вперед.
— Виолетта... — тихо начала я. Может, сейчас, в ее смятении, она наконец услышит. Поймет, что мы не враги.
Но она лишь дико взмахнула рукой, отшатнувшись от меня, как от заразной, и побежала прочь по коридору, ее шаги эхом отдавались в тишине.
Я осталась стоять на месте, с комом в горле. Чувство вины смешивалось с горьким облегчением, что этот ужасный разговор окончен. Но я знала — это только начало. Отец добился своего. Он посеял раздор. И теперь мне придется пожинать плоды.
Слезы текли по моим щекам сами собой, горячие и соленые. Я шла по коридору, не видя ничего перед собой, кроме размытых пятен. «Марионетка». Это слово отдавалось в висках глухим, унизительным стуком. Я даже не заметила, как почти столкнулась с кем-то твердым и неподвижным.
Я подняла голову. Шон. Он стоял, как всегда, бесстрастный и надежный, как скала. И в этот момент что-то во мне оборвалось. Вся моя выдержка, вся наигранная холодность испарилась, оставив лишь голый, детский ужас.
— Шон! — мой голос сорвался, превратившись в непрошеный, истеричный плач, который я сама ненавидела, но не могла остановить. Я вцепилась в его рубашку, мятую и пахнущую холодным воздухом, как тонущая, ищущая хоть какую-то опору в бушующем море последствий, которые я сама же и навлекла. — Я сделала такое! Я... Я не думала, что так получится!
Он напрягся от моего внезапного прикосновения, его тело стало жестким и неподатливым, как камень.
— Что? — его голос прозвучал глухо, удивленно и настороженно. Он не отстранился, но и не ответил на объятие, оставаясь холодной статуей. — Шарлотта, что случилось? Говори четко.
— Виолетта все не так поняла! — я выпалила сквозь рыдания, слова были скомканными, бессвязными, вырывались наружу вместе со слезами. — Она застала меня... Ну, не так! Я не пыталась быть с ним! С Энтони! Я просто... Я просто хотела поговорить, все объяснить, а она все не так поняла! Она теперь ненавидит меня, Шон! Она смотрела на меня так, будто я... Будто я гадюка какая-то!
Я смотрела на него, ища в его глазах понимания, поддержки, хоть каплю осуждения в адрес той несправедливой истерики, что устроила Виолетта. Но его лицо оставалось странно бесстрастным, маска телохранителя не дрогнула. Лишь легкая, почти неуловимая тень озабоченности скользнула в глубине его взгляда, но и она тут же погасла.
— Ты скажешь что-нибудь?! — воскликнула я, чувствуя, как из-под контроля вырывается новая волна отчаяния, на этот раз смешанная с яростью от его молчания. Почему он просто смотрит? Почему не разделяет мой ужас? — Ну скажи же что-нибудь!
— Шарлотта, — наконец прошептал он, и его голос прозвучал устало, почти обреченно, будто он произносил заученную мантру. — Виолетта, она просто очень импульсивная стала в последнее время. Она на всех кидается. Потому так и реагирует. Не принимай близко к сердцу. Все в порядке.
«Все в порядке».
Эта фраза, произнесенная таким мертвенным, равнодушным тоном, добила меня окончательно. Нет, все было не в порядке! Все рушилось, а он стоял и говорил о гормонах!
— Нет! — мой голос сорвался на почти визгливую, истеричную ноту. Я затрясла его за плечи, пытаясь достучаться, выбить из него хоть какую-то человеческую реакцию, встряхнуть этого робота. — Шон, ты что, не понимаешь? Она подумала о страшном! Она думает, что я хочу отнять у нее Энтони! Боже, сделай же что-нибудь! Ты же телохранитель! Ты должен... Должен как-то контролировать ситуацию!
Он не оттолкнул меня, но его руки — сильные, привыкшие к действию, — мягко, но с неумолимой твердостью перехватили мои запястья, останавливая тряску. Его хватка была как стальные тиски.
— Шарлотта, успокойся, — сказал он все так же спокойно, почти механически, без единой эмоции. Одной рукой он, не отпуская мое запястье, достал из кармана чистый, отутюженный платок и грубовато, но тщательно вытер мне слезы, его движения были точными и безличными, как у врача. — Истерика ничего не решит.
Я замерла, подавленная его ледяным, непробиваемым спокойствием. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия, ни раздражения.
— Просто успокойся, — повторил он, отпуская мои руки. — Выпей чаю. Ляг спать. Это дом — Скалли. Здесь свои правила. Привыкай. — Он произнес это так, будто говорил о смене погоды или о графике дежурств. — И знаешь что? Надо сказать спасибо, что они его ещё не подожгли от всех этих своих ссор. Так что твоя проблема — это сущие пустяки.
Его слова повисли в воздухе, холодные, безжалостные и унизительные. В них не было утешения. В них был приговор. Моя маленькая трагедия, мой ужас от собственной роли марионетки, запутавшейся в нитях, — все это было настолько мелко и незначительно в общей схеме вещей этого дома, что даже не заслуживало отдельного внимания или эмоции.
Мои слезы иссякли. Их сменила леденящая, безмолвная пустота. Он был прав. Абсолютно, беспощадно прав. Мне нужно было просто успокоиться. Выпить чаю. Лечь спать. И привыкать. Привыкать быть пешкой, чьи чувства не имеют никакого веса.
Я медленно, с ощущением тяжести в каждой конечности, отпустила его рубашку, выпрямилась и кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Затем развернулась и побрела прочь, оставляя его стоять там — молчаливого, бесстрастного стража дома, который без разбора поглощал и перемалывал всех, кто в него попадал.
На следующий день в доме повисла та самая тишина, что бывает после взрыва — густая, звенящая, полная невысказанного ужаса и предчувствия новой бури. Виолетта сбежала. И тогда из кабинета донесся его голос. Не крик. Не ярость. Это был низкий, животный, сдавленный рык, из которого, как молоток по наковальне, вырывались одни и те же слова, отбивающие ритм надвигающегося безумия:
— Твою мать... твою мать... твою мать!
Я вздрогнула, съежившись в глубоком кресле в гостиной. Казалось, самые стены дома содрогнулись вместе со мной. По коридору метались тени — Шон и Лиам, их лица были высечены из гранита, напряжены до предела. Позади них суетливо бегал Граф.
Потом начался настоящий ад. Послышался оглушительный звон бьющегося стекла, грохот перевернутой мебели, треск ломающегося дерева. Энтони орал на них, его голос, всегда такой контролируемый и холодный, теперь рвал горло, превращаясь в хриплый, нечеловеческий рев, в котором нельзя было разобрать слов, нефильтрованная ярость.
И в этот самый момент, словно из-под земли, в гостиную вошел отец. На его лице играла та самая самодовольная, ядовитая улыбка, которую я ненавидела больше всего на свете. Улыбка кота, съевшего сметану.
— Ну вот, — произнес он с насмешливым, слащавым придыханием, подходя ко мне. — И сбежала наша маленькая птичка. Даже и делать ничего не пришлось. Сама, своими ножками, справилась с твоим будущим. Удобно, не правда ли?
Что-то тонкое и хрупкое, что еще держалось во мне, оборвалось с тихим щелчком. Марионетка взбунтовалась.
— Пап, — я нахмурилась, и мой голос прозвучал тише и слабее, чем я хотела. — Может, уже хватит? Оставь ее. Она тебе ничего плохого не сделала. Чего ты добиваешься?
Его взгляд, холодный и острый, как отточенная бритва, впился в меня. В нем не было ни капли отцовской теплоты или заботы, только холодный расчет и легкое презрение.
— Я делаю это для твоего же блага, неблагодарная девочка, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до меня, но каждое из них обожгло, как пощечина. — Расчищаю для тебя место. У тебя теперь может быть реальный шанс. Шанс! Стать для него женой. Воссесть рядом с ним. А ты плачешь из-за какой-то дурочки.
Я замолчала, сжавшись внутри в комок беспомощной ярости. Он не видел перед собой человека, не видел дочь. Он видел инструмент, разменную монету, пешку, которую нужно продвинуть в ферзи.
И в этот самый момент, разрезая воздух, грохнули выстрелы. Резкие, оглушительные, такие громкие, что у меня заложило уши. Один. Два. Я вжалась в кресло, инстинктивно закрыв уши ладонями, сердце бешено колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
Тишина, наступившая после, была в тысячу раз страшнее любого шума. И потом он появился в дверях гостиной.
Это был не Энтони. Не тот холодный, расчетливый босс. Это было воплощение чистой, безудержной, первобытной ярости. Сатана, из чьего ада сбежала единственная душа, которая имела для него значение. Его лицо было искажено гримасой слепого гнева, в глазах полыхал адский огонь. В его руке, опущенной вдоль тела, был пистолет.
Его взгляд, тяжелый и обещающий расправу, медленно прополз по комнате и упал на моего отца. Медленно, почти механически, словно робот, он поднял руку и указал стволом прямо на него. Папа замер, его надменная, ядовитая улыбка наконец сползла с лица, сменившись бледной, восковой маской животного страха и осторожности.
Казалось, мир застыл на острие иглы, и одно неверное движение, один звук — и все рухнет в кровавую бездну.
Но затем Энтони с силой, будто стирая паутину, провел рукой по лицу. Его плечи слегка поникли, из него будто выдернули стержень. Он опустил пистолет. И только тогда я заметила Шона и Лиама, возникших в проеме за его спиной, как две темные, готовые к бою тени. Они стояли неподвижно, их позы были собранными, но они не вмешивались. Они просто ждали. Ждали его приказа или его срыва.
Воздух в гостиной сгустился до состояния желе, дышать стало почти невозможно. Энтони стоял, дыша тяжело и прерывисто, как загнанный зверь. Он убрал пистолет в кобуру с резким, щелкающим движением, полным ярости. Он прикрыл глаза ладонью, и его плечи слегка подрагивали. Он что-то бормотал себе под нос, бессвязные, отрывистые слова.
Потом он открыл глаза. И в них уже не было слепой, всепоглощающей ярости. Ее сменила холодная, целенаправленная, абсолютная решимость. Лед, пришедший на смену пламени.
— Шон, — его голос прозвучал хрипло, сорванным, но уже без прежнего надрыва, в нем слышалась привычная власть.
— Да, босс, — тот отозвался мгновенно, его собственный голос был ровным и подчеркнуто нейтральным.
— Посмотри по жучку. Где Льдинка. Мне нужны координаты. Точные и сейчас.
— Уже проверяю, — Шон кивнул резко, одним движением головы, и его взгляд на секунду встретился с моим — быстрым, ничего не выражающим, но я прочитала в нем то же напряжение, что сжимало и мое горло. Он развернулся и исчез в полумраке коридора.
— Что ты стоишь, твою мать, столбом?! — Энтони обрушился на Лиама, и в его голос снова прорвалась злоба. — Бегом! Найти ее! Поднять на уши всех! Всех, блять, кого можем!
— Понял, босс, — Лиам, не говоря ни слова лишнего, резко развернулся и почти побежал, его шаги отдались гулким эхом.
Теперь в гостиной остались только мы трое. Я, мой отец, притихший у стены, и он.
Энтони медленно, с хищной грацией, повернулся к моему отцу. Каждое его движение было отточенным, смертельно опасным, полным сдерживаемой мощи.
— Ты, — он прошипел, и в этом шипении слышался свист занесенного ножа, обещание боли. — Я говорил тебе... Я четко, ясно говорил тебе — ее не трогать. Не трогать, Сильвио. А ты ослушался меня.
Голос отца дрогнул, став тонким и сиплым.
— Босс, я клянусь...
— Завались! — прошипел Энтони, сделав один, плавный шаг вперед. Он не повышал голос, но от этого тихого, ядовитого шипения, полного презрения, стало еще страшнее. Я инстинктивно рванулась встать, не в силах больше выносить это напряжение.
Но его взгляд, полный немой, обещающей расправу ярости, впился в меня, пригвоздив к креслу.
— Сидеть, блять! — он крикнул, и его голос снова сорвался на раскаленный, рвущий глотку металл. — Никто блять сейчас не выйдет с этого дома! Никто! Пока я не разрешу. Поняла? Никто!
Я замерла, вжавшись в бархатную спинку кресла, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Его приказ прозвучал не как просьба, а как железобетонный приговор. Дом, этот роскошный, ужасный особняк, в одно мгновение превратился в тюрьму с позолоченными решетками.
Он медленно, не сводя с меня горящего взгляда, повернулся обратно к моему отцу.
— Твою мать, Сильвио! — его голос прорвался низким, животным рыком, в котором слышалось отчаяние и предельное напряжение. — Скоро меня все доведут! Я просто нахер перестреляю всех подряд, чтобы наконец-то, блять, наступила тишина!
Он сделал тяжелый, угрожающий шаг вперед, приближаясь к отцу. Тот инстинктивно отступил, спина его глухо уперлась в косяк двери. Энтони возвышался над ним, массивный, неумолимый и абсолютно бесконтрольный.
— Босс... — отец поджал губы, но в его глазах читался уже чистый, животный, неприкрытый страх. — Я клянусь, я ничего не делал. Ничего такого... Я даже словом не обмолвился...
Энтони склонил голову набок, изучая его с видом хищника, который играет с добычей.
— Не делал? — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до нас, но были от этого еще страшнее.
— Да! — отец нервно сглотнул, его глаза бегали по сторонам в поисках спасения, которого не было. — Честное слово, босс, я...
Энтони на мгновение отступил, давая ложное ощущение безопасности. Он провел ладонью по своим коротко стриженным волосам, взъерошивая их. Затем, без малейшего предупреждения, его тело сжалось в тугую, смертоносную пружину, и он нанес удар.
Тупой, глухой, влажный звук кулака, входящего в мягкие ткани живота, прозвучал в звенящей тишине оглушительно громко. Отец издал странный, задыхающийся хрип, больше похожий на стон, и сложился пополам, схватившись за живот. Второй удар, в солнечное сплетение, последовал немедленно, не давая ему вдохнуть. Третий, в ребра...
— Энтони, стой! Хватит! — крик, полный неподдельного ужаса, вырвался у меня сам собой, помимо воли.
Я замерла, осознав, что наделала. Я не испытывала к отцу ни капли любви, но и лютой ненависти, которая оправдывала бы такое избиение, тоже не было. Это был просто человек. Слабый, жалкий, напуганный старик, который переоценил свои силы. Энтони застыл с занесенной для очередного сокрушительного удара рукой и медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его глаза, все еще полые от ярости, уставились на меня с немым, свирепым вопросом.
— Что? — он произнес это одно слово резко, отрывисто, и в его голосе, сквозь бушующую ярость, пробилось неподдельное, ошеломленное изумление. — Ты что-то сказала? Мне?
Я вжалась в кресло, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Ничего... — прошептала я, и мой голос предательски дрогнул, выдав мой страх. — Я просто...
Энтони разжал пальцы, и мой отец с тихим стоном сполз по стене на пол, держась за бок. Но Энтони уже не смотрел на него. Все его внимание, вся нерастраченная ярость, была теперь прикована ко мне. Он сделал несколько медленных, целенаправленных шагов в мою сторону, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким стуком, словно похоронный колокол.
— Ты мне сейчас... — он начал говорить тихо, почти ласково, наклоняясь ко мне. — Приказала остановиться?
Мир сузился до точки. До его бледного, искаженного лица, до его горящих глаз.
— Нет... — слово вышло сдавленным, бессильным шепотом. — Это недоразумение... Я просто...
— Недоразумение, — он медленно, с наслаждением повторил за мной, и на его тонких, жестких губах появилась кривая, безрадостная, зловещая улыбка. — Недоразумение, моя дорогая, глупенькая Шарлотта, это то, что вы вообще приехали сюда. Вот это — настоящее, чертово недоразумение. А то, что ты только что сделала — это уже нечто иное.
Он передернул плечами, прикрыл глаза, резко повел головой, будто стряхивая с себя последние остатки самообладания, и снова открыл их. Его взгляд был чистым, ясным и абсолютно безжалостным. Отец, бледный как полотно и тяжело дыша, молча сидел на полу, не смея пошевелиться.
Энтони снова посмотрел на меня, оценивающе, с ног до головы, как будто видел впервые.
— Это же, — он с презрительной усмешкой кивнул в сторону отца, не удостаивая того взглядом. — Сильвио твой гениальный папочка. Неужели вы и вправду, в своем наивном, глупеньком сердечке, думали, что я, возьму тебя в жены? Что я стану твоим мужем?
Он громко, резко, без тени веселья усмехнулся, и звук этот был леденящим душу.
— Мне, знаешь ли, — продолжал он, его голос стал тише, но от этого еще более ядовитым, — Не нравятся рыжие. Никогда не нравились. И тем более... — он выпрямился во весь свой рост, вновь глядя на отца сверху вниз с немым презрением. — У меня уже есть Льдинка. Которая, сука, из-за твоих интриг сейчас хуй знает где! И с кем!
Последнюю фразу он проревел так, что, казалось, задрожали стекла в огромных окнах гостиной, и эхо покатилось по всему дому.
В этот момент, словно по сигналу, в дверном проеме снова возникли Шон и Лиам. Они стояли молча, но их позы говорили о готовности к действию.
— Босс, — голос Лиама был ровным, но в нем читалось напряжение стальной струны.
— Она у Риццо, — без единой эмоции, четко и ясно, как доклад по обстановке, произнес Шон.
Фамилия «Риццо» повисла в воздухе, словно запах серы и неминуемой крови. Энтони замер. Все его тело, секунду назад бывшее клубком сдерживаемой ярости, напряглось, стало неестественно неподвижным, как у статуи. В глазах промелькнула быстрая, сложная смесь эмоций — ярость, боль, ревность и та самая холодная решимость. Затем, без единого слова, не глядя ни на кого из нас, он резко, как пружина, развернулся и крупными, быстрыми, неумолимыми шагами вышел из гостиной. Дверь захлопнулась за ним с оглушительным, финальным грохотом.
В комнате воцарилась оглушительная, давящая тишина, которую не решался нарушить даже стон моего отца. Шон и Лиам переглянулись — один короткий, понимающий взгляд — и, не проронив ни слова, исчезли, растворившись в темноте коридора, как призраки.
Я осталась сидеть в кресле, одна, сжимая подрагивающими, ледяными пальцами бархатные подлокотники, пытаясь осознать простую, ужасную истину: ад не закончился. Он только что начался, и мы все, каждый в этом доме, были его полноправными обитателями.