3. Могила.
Воздух в новом особняке был другим. Он не просто был холоднее — он был стерильным, вымороженным, будто жизнь здесь не начиналась, а закончилась, не успев начаться. Он впивался в легкие не запахом, а самой своей сутью — смесью ароматов свежей краски, дорогого полированного дерева и тихого, леденящего ужаса, что висел незримым туманом. Мы вошли молча. Я шла следом, затылком ощущая тяжелый, пристальный взгляд Шона, который, в свою очередь, был неотрывно прикован к спине Энтони, словно тень, готовая в любой миг стать щитом или оружием.
Мы сбежали из старого особняка, потому что Энтони его уничтожил. Он не просто устроил погром — он превратил стены в решето, расстрелял люстры, мебель, воспоминания. Он стрелял во всё, что видел, будто пытался убить призраков, населявших залы.
Энтони скользил по коридору с той тихой, смертоносной грацией, что была страшнее любой ярости. Его гнев не испарился — он кристаллизовался, сжался в алмазную иглу, готовую пронзить любую преграду. Он замер посреди холла, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лепнине, по пустующим нишам. И тогда на его губах проступила та самая улыбка — безжизненная, хищная, от которой кровь буквально стыла в жилах, превращаясь в колотый лед.
— Скоро день рождения Алессии, — произнес он, и имя на его языке прозвучало не как напоминание, а как приговор, высеченный в камне. — Я эту Льдинку.
Он не стал заканчивать. В тишине, последовавшей за его словами, недоговоренность прозвучала громче любого крика.
И в эту тишину врезался голос Шона. Четкий, ровный, лишенный всякой эмоциональной окраски, он подействовал как ушат ледяной воды.
— Босс, война с испанцами затягивается. Нам придется взять на себя ношу, чтобы не потерять хватку. Лючио просил об этом.
Энтони медленно, почти механически, повернул голову. Его пронзительные голубые глаза, обычно сверлящие насквозь, сузились до двух ледяных щелочек. Он изучал Шона, взвешивая каждое слово, измеряя его преданность против голой, прагматичной реальности. Мгновение тишины растянулось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением.
И тогда улыбка вернулась на его лицо, но теперь в ней читалась иная нотка — терпение охотника, знающего, что добыча в капкане и никуда не денется.
— Значит, придется Льдинке подождать. Будет думать, что я опаздываю. А потом я её перехвачу где-нибудь, — он произнес это почти ласково, и от этой ласковости по коже побежали мурашки. Его месть была отложена, но не отменена. Она стала лишь более выверенной, более изощренной.
Я проскользнула в гостиную, стараясь дышать ровно и бесшумно, всем существом желая раствориться в этих бездушных стенах, стать тенью, невидимой пешкой в игре, где ставки были куда выше, чем моя жизнь.
— Шарлотта.
Его голос за спиной впился в меня, как лезвие. Я обернулась, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Да?
Он смотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо в меня. Его пронзительный взгляд сканировал, препарировал, выискивая каждую тайную мысль, каждый спрятанный страх. Он искал слабину, намек на предательство, следы чужих слез или, может быть, скрытое торжество. В тот миг мне показалось, что он видит всё: и мой животный ужас перед отцом, и щемящую жалость к Виолетте, и мое собственное смятение, в котором я сама уже не могла разобраться.
— Ничего, — наконец отрезал он ледяным тоном и, развернувшись, ушел, оставив меня стоять в полном ошеломлении.
Мой взгляд сам потянулся к Шону, ища хоть какую-то опору, хоть намек в его глазах. Но он лишь мельком, быстро и бесстрастно, глянул на меня — взгляд-предупреждение, взгляд-стена — и последовал за своим боссом, исчезнув в сгущающемся полумраке коридора.
Я осталась одна. Одна посреди огромной, безмолвной гостиной, где каждый мой вздох отдавался эхом. Давящая тишина нового дома обволакивала меня, тяжелая и зловещая. Словно сами стены затаили дыхание в ожидании, чем закончится эта отсрочка, и какая участь ждет всех нас, когда Энтони закончит свою войну и обрушит всю свою сконцентрированную ярость на ту, что осмелилась сбежать. И на тех, кто, как он подозревал, помог ей это сделать.
Прошло время.
Дни, пока Энтони был в коме, а Виолетта исчезла в своем собственном аду, тянулись, как густой, удушливый дым. Дом замер в состоянии болезненного оцепенения. Воздух был наполнен не звуками, а их отсутствием — лишь приглушенные шаги, придавленный шепот и вездесущий, липкий страх. Все ждали, рухнет ли империя или выстоит, и что будет с нами, ее обитателями, в любом из этих исходов.
И в этой давящей, звенящей тишине мы с Шоном нашли друг друга. Не так, как романтические герои в книгах. Скорее, как два одиноких корабля, застигнутых одним штормом, нашедшие на время тихую заводь, чтобы переждать непогоду.
Это началось с молчаливого договора. Он был островком спокойствия и порядка в хаосе, который вот-вот должен был поглотить всё. Пока не было босса, он был тем, кто держал штурвал, кто поддерживал видимость нормальности. А я была дочерью Сильвио. Пешкой, которая внезапно оказалась не у дел, пока главный игрок был вне игры.
Я ловила его взгляд на себе — не оценивающий, не собственнический. Просто внимательный. Он следил, чтобы мне приносили еду, чтобы меня не тревожили лишними расспросами. Однажды он молча поставил передо мной чашку горячего чая, когда я сидела в библиотеке, вся в панцире из напряжения, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Я лишь кивнула в ответ. Слова были бы лишними, они разрушили бы хрупкую ткань этого молчаливого понимания.
Как-то раз я не выдержала и спросила его тихо, почти выдохнула, в пустом коридоре:
— Он выживет?
Шон посмотрел на меня своими спокойными, как поверхность озера в безветренный день, глазами и после недолгой паузы так же тихо ответил:
— Энтони из какого только дерьма не выбирался. Выживет.
Это не была уверенность. Это была констатация фундаментального факта мироздания — солнце встает на востоке, вода мокрая, а Энтони выживет. И почему-то именно эти его слова заставили лед в моей груди немного подтаять.
Мы могли молча стоять у огромного окна, глядя, как охрана патрулирует территорию. Он — оценивая их выучку и бдительность. Я — просто чтобы отвлечься от гнетущего чувства обреченности. Иногда он что-то коротко пояснял: «Смена», «Доложили, что все чисто». Это было не для поддержания разговора. Это было включение меня в контур реальности, которая продолжала существовать за стенами этого траурного дома.
Однажды ночью меня одолела бессонница. Я спустилась на кухню за водой и застала его там. Он сидел за столом, перед ним стоял стакан с недопитым холодным чаем, а его бесстрастное лицо, освещенное тусклым светом луны, выглядело уставшим до самого дна. Увидев меня, он не вздрогнул, лишь медленно перевел на меня взгляд, будто возвращаясь из очень далеких далей.
Мы не сказали ни слова. Я налила себе воды, села напротив. Мы просидели так, может, минут десять, в полной, но не неловкой тишине, просто деля пространство и тяжесть того груза, что давил на нас обоих. Потом он коротко кивнул мне и вышел. Это было самое близкое, что между нами произошло.
Это было чуть-чуть. Капля человеческого тепла в ледяном океане одиночества и страха. Ничего больше. Ни прикосновений, ни доверительных бесед.
А потом Энтони очнулся. Потом вернулась Виолетта. И шторм снова набрал силу, вернув всё на круги своя. Наше молчаливое перемирие закончилось. Он снова стал тенью босса. Я снова стала дочерью советника. Но что-то осталось. Слабая, едва заметная ниточка понимания, протянувшаяся между нами в те тихие, страшные дни. И сейчас, глядя на него, стоящего по стойке смирно где-то у стены, я иногда ловлю его быстрый, почти невидимый взгляд. И понимаю, что он тоже помнит те несколько дней, когда мы были просто Шон и Шарлотта. Два одиноких корабля, нашедших друг друга в одном шторме.
Прошло время.
Я услышала ее еще на лестнице. Тихие, подавленные рыдания, прерывистые всхлипы, которые вырывались наружу, словно их давили силой. Звук был таким горьким и беззащитным, что у меня сжалось сердце. Я замерла в дверном проеме, не решаясь нарушить эту частную сцену отчаяния.
Они стояли в полумраке коридора. Виолетта, вся согнувшаяся, будто от физической боли, ее плечи судорожно вздрагивали. И Шон. Он держал ее, его мощные, привыкшие к оружию руки были неловкими, но удивительно терпеливыми. Он не гладил ее по спине, не сыпал пустыми утешительными словами. Он просто был рядом. Был той скалой, о которую она могла разбить свою боль. И она разбивалась — тихими, душераздирающими стонами, от которых по моей коже бежали мурашки.
Я никогда не видела ее такой. Абсолютно разрушенной. Я видела ее гневной, дерзкой, испуганной, но не такой бездонно несчастной, словно из нее вынули душу.
— Виолетта, — позвала я тихо, не зная, что еще сказать, чем можно помочь такому горю.
Она подняла на меня заплаканное лицо. Ее глаза были опухшими, красными, в них читалась такая глубокая, всепоглощающая тоска, что мне стало не по себе. Она быстро, почти яростно, вытерла слезы тыльной стороной ладони, пытаясь собрать себя по кусочкам.
— Просто эмоциональный срыв, — прохрипела она, и ее голос снова сорвался на надрыве.
Шон молча отошел от нее, дав ей пространство, но оставаясь настороже, как страж у входа в святилище. Его взгляд скользнул по мне, быстрый и ничего не выражающий. Он был солдатом. Исполнителем. Не утешителем.
— Пойдем выпьем чаю, — предложила я, и мой собственный голос прозвучал приглушенно. — Успокоишься.
Она кивнула, и я взяла ее за холодную, дрожащую руку. Мы пошли вниз, на кухню. Шон последовал за нами на почтительном расстоянии, отдав тихий приказ двум охранникам навести порядок в кабинете. Я не представляла, что там творилось, и не хотела знать.
На кухне я занялась чаем, давая себе время собраться с мыслями. Она сидела за столом, обхватив руками кружку, словно ища в ее тепле спасения от внутреннего холода. Ее взгляд был пустым, устремленным в одну точку на столе. Она понемногу успокаивалась, но я видела, как каждая новая волна воспоминаний снова накатывала на нее, делая ее глаза стеклянными и отрешенными.
И тогда ко мне пришла догадка. Внезапная, как удар ножом в темноте. Ее истерика, ее неконтролируемые эмоции, эта глубинная, всесокрушающая печаль... Это было не просто из-за ссоры или страха. Это было что-то большее. Нечто фундаментальное.
Я наклонилась к ней так, чтобы никто не услышал, даже всевидящие камеры в углу.
— Виолетта, а ты случаем не беременна?— прошептала я ей на ухо, едва слышно.
Она вздрогнула всем телом, словно от прикосновения раскаленного железа.
— Нет-нет, — слишком быстро и резко ответила она, делая большой глоток чая, чтобы скрыть предательскую дрожь в руках.
Но я видела ее паническую реакцию. Видела, как ее взгляд метнулся к камере, полный животного страха. Это была правда. Я была в этом уверена.
— Ты можешь мне доверять. Я никому не расскажу, — снова прошептала я, вкладывая в слова всю возможную искренность, на какую была способна.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась отчаянная борьба — слепой ужас против давящей, одинокой потребности выговориться, поделиться ношей. Затем ее пальцы слабо, но четко сжали мою руку под столом. Это было «да». Молчаливое, испуганное, но признание.
— Я могила,— заверила я ее, и в этот момент это не была ложь. Я видела перед собой не соперницу, не объект ненависти, а запуганную девушку, оказавшуюся в ловушке куда более страшной и безвыходной, чем моя собственная.
Она улыбнулась мне слабой, уставшей улыбкой, в которой не было ни капли радости. И я увидела, как ее мысли снова уносятся туда, к нему. К его боли, к его ярости, к его темной, разбитой комнате, где, возможно, страдал тот самый мальчик, которого она полюбила.
И я поняла. Она плакала не только за себя. Она плакала за него. За того мальчика, который навсегда заточил себя в броню босса. За того мужчину, который, возможно, так же страдал в одиночестве, не зная, что его возлюбленная вынашивает под сердцем их ребенка — новую жертву, нового заложника этого жесткого мира.
И впервые за долгое, долгое время я почувствовала не злорадство, не холодную расчетливость, а щемящую, горькую жалость к ним обоим. К ним и к тому хрупкому, обреченному будущему, что теперь связывало их навсегда.