5. Контроль.
Прошло некоторое время.
Тишина в пентхаусе была гулкой и дорогой, купленной ценой свободы. Я сидела на диване, ворочая вилкой в тарелке с пастой, которую почти не чувствовала на вкус. За окном простирался вид на ночной город — море огней, ни один из которых не был моим.
Напротив, развалившись на моем идеальном белом диване, сидел Шон. В его руках был разобранный пистолет. Металлические детали тихо позвякивали, подчиняясь точным, выверенным движениям его пальцев. Звук трения металла о металл, щелчки — это был саундтрек нашей новой, «несекретной» жизни.
— Ты хоть раз можешь без этого? — прошипела я, не в силах сдержать раздражение. Этот звук действовал мне на нервы хуже, чем сирена. — Этот вечный скрежет и лязг... У меня в голове теперь перманентно стоит этот звук. Как будто ты собираешь не пистолет, а мое терпение по винтикам.
Он даже не поднял глаз, его пальцы продолжали свой механический, отлаженный танец.
— Без чего? Без работы? Без дела? — его голос был ровным, спокойным. Таким же отполированным и холодным, как детали его оружия. — Нет, не могу. Расслабься, Шарлотта. Это просто металл. Он не причинит тебе вреда, пока в моих руках.
«Расслабься». Это было его любимое слово. Оно сводило меня с ума.
— Расслабиться? — я с силой поставила тарелку на стол. — В этом золотом аквариуме? Под твоим неусыпным оком? Я думала, что после смерти отца наконец смогу дышать. Что связь с тобой — сильным, молчаливым, не таким, как Сильвио — будет моим спасением. Я была готова на все, лишь бы вырваться. А попала... — я замолчала, сжимая кулаки.
— Попала туда, где за тобой следят? — он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах я не увидела ничего, кроме все той же ледяной ясности. — Но теперь это взгляд, который тебя охраняет, Шарлотта. А не тот, что приговаривает. Разницу чувствуешь?
— Нет! — вырвалось у меня. — Иногда я ее совсем не чувствую, Шон! Твоя забота — это тот же тюремный надзор, просто с лучшими коврами!
Его контроль был другого порядка. Он не был злым, не был тираническим. Он был тотальным. Всепоглощающим. Он обеспечивал мне безопасность так, как понимал ее он: проверял сигнализацию, прослушивал мои разговоры «для моей же защиты», сопровождал меня даже в бутик в двух шагах от дома. Его забота была железным коконом, из которого не было выхода. Он не спрашивал, чего я хочу. Он знал, что для меня лучше.
И мы ссорились. До хрипоты. До слез. До того, что я швыряла в него чем попало, а он просто стоял и молча сносил это, смотря на меня своими спокойными глазами, в которых читалось лишь одно: «Ты закончила? Можно дальше обеспечивать твою безопасность?».
Аппетит пропал окончательно.
Мысли снова вернулись к другим. К Виолетте и ее маленькому Логану. К Алессии. Бедная, бедная Алессия. Выйти за Каспера Риццо... Раньше о нем говорили как о человеке с огнем внутри, пусть и опасном. Но после того взрыва, после смерти Вивианы, из него вынули душу и заменили на кусок льда. Говорили, он стал холоднее Энтони. И это о чем-то да говорило.
Я смотрела на Шона, чистящего свое оружие, и мне вдруг стало страшно. Не за себя. А за всех нас. Мы все были заложниками этого мира. Одни — в золотых клетках пентхаусов, другие — в клетках собственного долга, молчания и холодного оружия. И не было никакого выхода. Только привыкать.
Я привыкала.
Тишина в спальне была густой и уютной, нарушаемой лишь нашим ровным дыханием. Я устроилась поближе к Шону, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань моей пижамы. Его рука легла на мою талию — тяжелая, твердая, привычная. Защищающая. И как всегда, это простое прикосновение вызвало в душе бурю противоречий.
— Почему? — выдохнула я, уткнувшись лицом в его плечо. Мой шепот казался громким в этой тишине. — Почему ты постоянно меня защищаешь? Как будто я хрустальная ваза, которая разобьется от малейшего сквозняка.
Он вздохнул, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.
— Шарлотта, не начинай снова... — его голос прозвучал устало, предвосхищая очередную ссору. — Мы уже проходили это. Десять раз проходили.
Но сегодня что-то во мне не хотело ссориться. Хотело понять. Докопаться до сути.
— А я буду начинать! — настаивала я, но без злости, скорее с упрямой мольбой. — Пока не пойму. Объясни мне. Не как телохранитель подчиненному. Объясни как человек, который спит со мной в одной постели. Почему ты не можешь просто лежать и слушать, как я дышу? Почему ты всегда должен быть настороже, даже здесь?
Он цокнул языком, и в темноте я почти увидела, как качает головой.
— Рыжая вредина, — произнес он, но в его голосе сквозь раздражение пробивалась капля нежности. — Я привык. Очень, черт возьми, привык. Это не просто работа, понимаешь? Это... — он искал слова. — Это моя работа — быть щитом. Быть тем, кто смотрит в темноту, пока другие спят. Я с девятнадцати лет у Энтони. Сначала просто мальчишка с подворотни, который хорошо стрелял. Потом стал тем, кого ставят на самое важное — на людей. Понимаешь разницу?
Я понимала. Слишком хорошо понимала. Сейчас ему двадцать шесть. Семь лет жизни, отданные службе, круглосуточной бдительности, готовности в любой момент подставить себя под пулю. Это намертво входило в кровь, становилось не работой, а сутью. Он не умел по-другому.
— Но я же не твой босс, — прошептала я, и в голосе моем прозвучала почти детская обида. — Я не Энтони. Я не задание. Мне не нужен щит, Шон. Мне нужен человек.
Он замолчал надолго. Так долго, что я уже подумала, он уснул или просто проигнорирует меня, как это часто бывало. Но потом он медленно повернулся ко мне в полумраке. Его глаза, привыкшие к темноте, смотрели на меня серьезно, без тени насмешки или усталости.
— Ты думаешь, я разделяю? — спросил он тихо. — Тебя и «задание»? — он покачал головой. — Это самая трудная задача, Шарлотта. Потому что с тобой все по-другому. Я не могу просто выполнять работу. Я... — он замолчал, снова подбирая слова, непривычные для его прямолинейного ума. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Не потому, что так надо. А потому, что я этого хочу. Очень.
И в этих простых, неуклюжих словах не было долга. Не было службы. Не было приказа Энтони. Это было его личное, выстраданное решение. Его выбор. Его собственная, глубокая, необъяснимая потребность — знать, что я в безопасности. Все его гиперопека, все ссоры, все его молчаливое, давящее внимание — все это было не потому, что он видел во мне слабое звено. А потому, что я стала тем, кого его израненная, привыкшая к опасности душа выбрала своим личным, самым важным объектом для защиты.
Он не умел выражать это иначе. Он мог только делать. Охранять. Контролировать. Быть рядом.
И впервые за все время мое раздражение не вспыхнуло в ответ. Оно растаяло, смытое этой простой, оголенной правдой. Я просто прижалась к нему крепче, чувствуя, как его рука сжимается на моем боку в ответ.
Он не сказал «я люблю тебя». Он сказал «я хочу, чтобы ты была в безопасности». И для него это значило одно и то же.
Его поцелуй был не вопросом, а ответом. Ответом на все мои невысказанные слова, на всю ту боль и нежность, что клокотали во мне. В этом поцелуе не было привычной сдержанности — он был глубоким, властным, полным того голода, который мы оба так тщательно подавляли. Я ответила ему с той же жаждой, с тем же отчаянием, пытаясь через прикосновение передать то, что не могла выразить словами.
Его руки скользили по моим бокам, обжигая кожу сквозь тонкую ткань пижамы, и каждый его палец оставлял на мне невидимый след владения. Он притянул меня к себе так сильно, что я почувствовала каждый мускул его тела, каждое напряжение. А потом он перевернул нас с легкостью, которая всегда заставляла меня забыть о его силе, пока я не сталкивалась с ней вот так — в полной мере.
Я оказалась сверху, и на мгновение мир сузился до него — до его голубых глаз в полумраке, до его рук, крепко державших меня за бедра.
— Видишь? — его голос прозвучал низко и хрипло. — Ты сверху. Ты контролируешь. Но мои руки все равно здесь, — его пальцы впились в мои бедра. — Они всегда будут здесь, Шарлотта. Всегда. Чтобы поймать, если ты упадешь.
Его бедра чуть подались подо мной, и я ощутила его — твердого, готового, настоящего. Волна жара накатила на меня, заставив выгнуться в спине в немом приглашении, в просьбе, которую я не могла произнести вслух.
Он застонал мне в рот, и этот звук — низкий, хриплый, лишенный всякой сдержанности — заставил меня содрогнуться. Его пальцы вцепились в мои волосы на затылке, слегка откинув мою голову назад, а его вторая рука уже скользнула вниз, к поясной резинке моих шорт. Движение было быстрым, уверенным, лишенным всяких сомнений.
— Я не хочу контроля сейчас, — прошептала я, захлебываясь его дыханием. — Я хочу тебя. Просто тебя.
И в этот миг не было ни пентхауса, ни Энтони, ни прошлого, ни будущего. Была только эта темнота, его руки на моем теле, его дыхание, смешанное с моим, и всепоглощающее, пугающее и прекрасное чувство, что в этом сумасшедшем мире он.
Он сбросил с меня пижаму одним точным движением, и ткань бесшумно соскользила на пол. Его собственная одежда исчезла так же быстро, и вот мы были обнажены в прохладном полумраке комнаты. Его кожа была горячей, шероховатой от шрамов, и каждый мускул под ней был напряжен, как тетива.
— Ты вся дрожишь, — прошептал он, проводя ладонью по моей спине.
— От тебя, — выдохнула я в ответ.
Его губы снова нашли мои, но это был уже не поцелуй, а скорее захват, заявление прав. Он дышал мной, а я — им. Его большие, сильные руки сомкнулись на моей груди, пальцы с неожиданной нежностью заиграли с сосками, заставляя их набухнуть и затвердеть от прикосновения. По моей спине пробежала волна мурашек, и я невольно выпрямилась над ним, ища большего контакта, большего трения.
— Не торопись, — приказал он тихо, его руки опустились на мои бедра, направляя. — Медленно. Дай мне почувствовать каждую секунду.
И тогда я начала опускаться. Медленно, чувствуя каждым нервом, как он входит в меня, заполняя, растягивая, заставляя забыть обо всем на свете. Его руки впились в мои бедра, пальцы вдавились в кожу, помогая мне принять его всю его длину.
Когда я полностью села на него, мы оба застонали — он низко, почти животно, я — на высокой, сдавленной ноте. На миг мы замерли, слившись воедино, и в этой тишине слышалось только наше прерывистое дыхание и бешеный стук двух сердец, бьющихся в унисон.
— Вот так, — его голос был лишь шепотом, но он звучал как самый громкий звук в мире. — Идеально.
А потом я начала двигаться. Сначала медленно, неуверенно, находя ритм. Потом быстрее, откинув голову назад, отдаваясь ощущениям, которые разливались по жилам горячим, густым медом. Его руки скользили по моим бокам, ощупывая каждый изгиб, снова возвращались к груди, сжимая ее, щипля чувствительные соски, заставляя меня вздрагивать.
И затем — резкий, звонкий шлепок его ладони по моей ягодице. Боль, острая и сладкая, смешалась с наслаждением, и из моих губ вырвался стон — долгий, прерывистый, полный чистого, животного удовольствия.
— Да... — было все, что я смогла выдавить из себя. — Еще...
Он наклонил меня к себе, и наш поцелуй стал глубже, влажнее, отчаяннее. Это был уже не просто контакт губ; это было слияние, утоление жажды, которую мы оба тщательно скрывали за ширмой повседневности. Его тело пришло в движение подо мной — мощные, уверенные толчки, которые заставляли меня терять ритм и находить его вновь, полностью подчиняясь его воле.
Его рука на моем затылке удерживала меня в поцелуе, не давая оторваться, в то время как другая сжимала мою ягодицу, пальцы впивались в плоть, направляя каждый его жест, каждый мой ответный вздох. Я стонала ему прямо в рот, а в ответ ловила его низкие, сдавленные стоны, чувствуя, как они вибрируют в его груди и отзываются во мне.
— Прижмись ближе, — его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь тяжелое дыхание. — Я хочу чувствовать твое сердце.
Я послушно прижалась к нему всей грудью, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с моим. Он уткнулся лицом в мою шею, его губы обжигали кожу, оставляя влажные, горячие поцелуи, и я знала, что завтра там останутся следы. Следы, которые напомнят об этой ночи, о том, как мы пытались убежать от реальности в объятиях друг друга.
Я снова начала двигаться, теперь уже в полном согласии с его ритмом, подчиняясь ему и в то же время ведя его за собой. А потом я выпрямилась, откинувшись назад, опираясь руками на его мощные бедра. Он не прекращал движения, его взгляд, темный и полный необузданной страсти, был прикован к тому, как наши тела соединяются.
Его рука скользнула вверх по моему телу — от лобка, по влажной коже живота, к груди, и дальше, к горлу. Он обхватил мою шею ладонью, не сжимая, а просто держа, чувствуя мой учащенный пульс, бьющийся прямо под его пальцами.
Это обладание, полное и безраздельное, заставило меня задохнуться от нового витка наслаждения. Он продолжал входить в меня, глубоко, до самого предела, и каждый толчок отзывался эхом во всем моем существе, стирая границы между болью и удовольствием.
В этом движении, в его властном прикосновении на моей шее, была вся суть наших отношений — его постоянная, всепоглощающая потребность защищать, оберегать, контролировать, и моя — отдаваться этому, сопротивляться и в итоге принимать, находя в этом странное, извращенное чувство дома.
Его руки перевернули меня с пугающей легкостью, и вот я уже стою на коленях, опершись локтями о прохладную шелковую простыню. Спина выгнулась дугой сама собой, подчиняясь его властному нажиму.
— Вот так, — его голос прозвучал у меня за спиной, низкий и властный. — Вот так я тебя люблю. Открытую. Беззащитную. И полностью мою.
Я чувствовала себя одновременно и уязвимой, и невероятно сильной от осознания того, как он хочет меня именно так — беззащитную и полностью отданную на его милость.
Он вошел в меня одним резким, уверенным движением, заполнив собой все пространство, вытеснив все мысли. Его руки легли мне на плечи, нежно, но твердо, прижимая меня к себе, не давая упасть. Я откинула голову, пытаясь поймать воздух, и через плечо увидела его лицо — сосредоточенное, напряженное.
Он наклонился, и его губы обожгли мою кожу у самого уха, пока его бедра продолжали вбивать его в меня все быстрее и быстрее.
— Никто, — прошептал он, и его дыхание обжигало. — Никто не прикоснется к тебе. Никто не причинит тебе вред. Пока я дышу. Чувствуешь?
Ритм был неистовым, почти яростным, лишенным всякой нежности, но именно это и сводило с ума. Это была страсть, которую мы так тщательно прятали ото всех, даже иногда друг от друга.
— Чувствую, — задыхаясь, ответила я.
И тогда его рука скользнула вниз по моей талии, ладонь скользнула по влажной коже, и пальцы нашли мой клитор. Прикосновение было точным, выверенным, будто он изучил каждую клеточку моего тела и знал, как довести до края. Он начал массировать его в такт своим мощным, глубоким толчкам.
Мир сузился до этого двойного ощущения — его внутри меня и его пальцев на мне. Каждое движение его бедер отзывалось эхом в напряженном, чувствительном узле, который он тер так настойчиво и умело. Стоны рвались из моей груди, громкие, неконтролируемые, заглушаемые только его тяжелым дыханием у моего уха.
— Шон, пожалуйста...
Я уже не могла думать ни о чем, кроме этого нарастающего, неумолимого давления внизу живота. Он вел меня к краю с безжалостной точностью, и я была готова рухнуть вниз, зная, что он не отпустит, что будет держать меня, даже когда я разобьюсь.
Ощущение было слишком интенсивным, слишком всепоглощающим. Его пальцы на моем клиторе, его твердая, влажная плоть, глубоко вошедшая в меня, его тяжелое дыхание у моего уха — все это слилось в единый вихрь, который закручивал меня все быстрее и быстрее, приближая к той точке, где уже не оставалось ничего.
Инстинктивно, почти не осознавая своих действий, я схватила его руку — ту, что лежала на моем плече, — и прижала ее к своей шее. Мне нужно было чувствовать его власть над собой еще полнее, еще острее. Мне нужно было, чтобы в этот последний, решающий миг он держал меня не только своим телом, но и этой рукой на самой уязвимой части моего тела.
И этого оказалось достаточно.
Волна накатила внезапно и сокрушительно. Мое тело выгнулось в немом крике, спина напряглась как тетива, и из груди вырвался долгий, сдавленный стон, который, казалось, выносил из меня всю душу. Судороги удовольствия сотрясали меня, заставляя сжиматься вокруг него, и в этом сладком спазме я почти не чувствовала, как он, с низким, хриплым стоном, прижимает меня к себе еще сильнее, заполняя меня собой, и его собственное тело содрогается в финальном рывке.
Мы замерли так на несколько долгих секунд — он, все еще внутри меня, прижимая меня к своей груди, я — вся дрожащая, с его рукой на своей шее, слушая, как наши сердца бешено колотятся, пытаясь найти общий ритм.
Потом он начал медленно двигаться — едва заметные, непроизвольные толчки, последние отголоски утихающей бури. Каждое движение заставляло меня вздрагивать, но это была уже не боль, а сладкая, разливающаяся по жилам истома.
Он не отпускал меня, и я не хотела, чтобы он это делал. В этой тишине, в этом влажном тепле наших тел, в его руке, все еще лежащей на моей шее, была странная, извращенная завершенность. Мы были больше, чем просто два человека, занимающиеся сексом. Мы были двумя одинокими душами, нашедшими в другом и тюремщика, и убежище.
Он медленно выскользнул из меня, и я почувствовала пустоту, которую тут же заполнило его тепло. Он перевернул меня на бок, не отпуская, и притянул к себе, так что моя спина прижалась к его груди. Его рука, та самая, что только что лежала на моей шее, теперь мягко обвила мую талию.
Он просто прижал меня чуть крепче. За окном по-прежнему горел город, море чужих огней. Но здесь, в его железных объятиях, в этой странной, искаженной любви, которая была больше похожа на войну, я вдруг почувствовала нечто, отдаленно напоминающее покой. Это не была свобода. Это была принадлежность. И, возможно, для таких, как мы, это было единственно возможной формой дома.