6. Вкусная.
Воздух в особняке Скалли был густым и сладким, словно сотканным из самых простых и дорогих радостей жизни. Он пах свежей выпечкой, дорогим кофе и тем неповторимым сладковатым ароматом детской присыпки, который сразу щекотал ноздри и согревал душу. Я с радостным предвкушением переступила порог просторной гостиной, оставив Шона обсуждать с Энтони какие-то скучные, но, без сомнения, важные дела где-то в кабинете. Мое сердце, как всегда, сделало маленький кувырок, когда я увидела их.
Виолетта, устроившись в глубоком кресле, вся светилась изнутри тем особым, материнским счастьем, которое преображало ее черты, делая их еще мягче и добрее. А в ее объятиях, прижавшись к ее груди, дремало самое настоящее, осязаемое чудо. Логан. Ему уже восемь месяцев, и с каждым днем он становился все интереснее. У него были те же пронзительно-голубые, лучистые глаза, что и у Энтони, и темные шелковистые волосы. Но когда он улыбался, во всей его умильной мордашке я безошибочно узнавала добрую и мягкую натуру его мамы.
— Шарлотта! — Виолетта одарила меня своей солнечной, широкой улыбкой, стоило мне появиться в дверях. Она бережно приподняла сонного малыша, как будто демонстрируя самое ценное сокровище. — Логан, смотри, кто к нам пришла! Просыпайся, солнышко, это тетя Шарлотта! Наша самая любимая тетя!
Слово «тетя» по-прежнему заставляло мое сердце трепетать от щемящей нежности. Я быстро подошла к ним, чувствуя, как на лице расплывается глупая, счастливая улыбка.
— Привет, мои хорошие! — мой голос сам собой стал тонким, ласковым и певучим, каким он бывает только в разговорах с детьми и животными. Я осторожно протянула указательный палец, и Логан, проснувшись, тут же ухватился за него своей крошечной, теплой и удивительно сильной ручкой. — Ой, какой же ты сладкий! Просто настоящий ангелочек! Ты же у мамы ангелочек, да?
Логан повернул ко мне свою любопытную мордашку. Его ясные, бездонные глазки внимательно, с детской серьезностью изучили мое лицо, а затем он широко и беззубо улыбнулся, заливисто загулив: «Агу-агу!». Это была такая искренняя, чистая и радостная улыбка, что я не сдержала легкий, счастливый смешок.
— Видишь, как он тебе рад! — с теплотой в голосе сказала Виолетта, уже передавая мне малыша на руки. — Он всегда так улыбается, когда ты приходишь. Прямо весь светится!
Я бережно, с почтительным трепетом приняла Логана, чувствуя, как его теплое, упругое тельце доверчиво прижимается ко мне. В этот момент все сложности, все тревоги и бури нашего мира отступали куда-то очень далеко. Все было совершенно просто и ясно: мы были подругами, объединенные любовью к этому маленькому, хрупкому счастью. И я снова с удивлением ловила себя на мысли, что нет на свете большей радости, чем делиться таким теплом.
Мы устроились с Виолеттой на мягком, пушистом ковре в гостиной, окруженные разноцветными погремушками, кубиками и мягкими игрушками. Логан сидел у меня на коленях, нахмурив бровки, с видом настоящего исследователя пытался засунуть в рот прорезыватель в форме жирафа. Он был таким милым, таким сосредоточенным в своем важном деле, что я не могла сдержать умиленную улыбку.
— Как там Алессия? — осторожно спросила я, перебирая его крошечные, совершенные пальчики. — Ты с ней говорила в последнее время?
Виолетта вздохнула, и ее обычно светлое, беззаботное лицо омрачилось настоящей печалью.
— Ну... — она отложила в сторону яркую детскую книжку с толстыми картонными страницами. — Она окончательно ушла в себя. Совсем. Молчит, будто воды в рот набрала. Не разговаривает, почти не выходит из своей комнаты. Иногда мне кажется, что ее там просто нет. Осталась только оболочка.
Я печально вздохнула, сердце сжалось от острой, бессильной жалости к бедной девушке. В этот самый момент Логан, совершенно не разделяя наших взрослых и грустных переживаний, надулся, покраснел и громко, довольно-таки выразительно, сделал свое дело. Раздался характерный звук, а затем по уютной комнате поплыло специфическое, но почему-то не вызывающее отторжения амбре.
Я не смогла сдержать смех, глядя на его абсолютно невинное и довольное личико.
— Ну вот, наш главный мужчина четко и недвусмысленно высказал свое мнение по поводу наших грустных тем! — рассмеялась я, покачивая его на коленях.
Виолетта вздохнула, ловко поднимаясь с ковра.
— Ох уж этот мой маленький командир! Вечно он знает, как переломить ход беседы в нужное ему русло! — она с нежностью покачала головой и бережно взяла его у меня из рук. — Прости, Шарлотта, вынуждена прервать нашу беседу на срочную боевую задачу по разминированию. Не скучай без нас!
Она вышла из гостиной, напевая какую-то веселую песенку, и почти сразу же на ее месте в дверном проеме возникла высокая и строгая фигура Энтони. Он вошел бесшумно, как горный леопард, как всегда. Его холодный, аналитический взгляд мгновенно, без суеты, просканировал комнату, отметив мое присутствие и отсутствие жены с ребенком.
— Привет, — проговорила я, слегка помахивая ему рукой, чувствуя себя немного не в своей тарелке под его пронзительным взглядом.
— Шарлотта, — он коротко кивнул, его взгляд продолжал блуждать по комнате, выискивая детали, невидимые для меня. — А где Льдинка?
— Она ушла менять подгузник Логану, — объяснила я, стараясь говорить так же просто и деловито, как он. — Наш мальчик решил внести свои коррективы в нашу беседу.
При упоминании сына в его стальном, непроницаемом взгляде произошла почти незаметная, но для меня очевидная перемена. Строгость не исчезла полностью, но куда-то из самой глубины его глаз проглянула крошечная, но яркая искорка теплого, почти человеческого. Уголок его строгого рта дрогнул на миллиметр.
— Значит, уже накидал снарядов, — произнес он своим низким, ровным, лишенным эмоций голосом, и в этих простых, казалось бы, словах прозвучала не привычная мне колкость или сарказм, а странная, почти отеческая гордость. Как будто он уже видел в своем восьмимесячном сыне будущего стратега, способного вовремя обеспечить себе тылы и вносить тактические коррективы в планы окружающих.
Мы вернулись к нам домой через несколько часов. Тишина нашего пентхауса после шумного, наполненного жизнью дня у Скалли была настоящим благословением. Мы с Шоном помылись, смыв с себя не только городскую пыль, но и остатки напряженного визита, поели простой, но невероятно вкусной еды, которую он заказал из нашего любимого итальянского ресторана, и повалились на огромный, утопающий в подушках диван перед телевизором. Какой-то старый боевик мерцал на экране, изредка взрываясь пальбой и грохотом, но ни он, ни я не следили за сюжетом. Это был просто фон, белый шум, заглушающий мысли.
Усталость давала о себе знать, но не та, что валит с ног, а приятная, расслабленная, когда каждая мышца наполнена приятной тяжестью. И именно в этот момент на Шона, кажется, напала та самая «тактильность», как он это иногда называл в шутку. Его спокойная, обычно сдержанная и немного отстраненная натура вдруг сменилась на что-то почти животное — очень нежное, очень настойчивое и совершенно непреодолимое.
Он стал обнимать меня крепче, прижимая к себе так, что я чувствовала каждый мускул его мощной груди и пресса сквозь тонкую ткань моей пижамы. Его большая, шершавая от старых шрамов рука легла на мой бок и принялась гладить меня медленными, широкими, гипнотизирующими кругами, от бедра до талии и обратно. Потом его губы нашли мое плечо, оставляя поцелуи, которые постепенно переходили в легкие, игривые, но чувственные укусы. Он терся щекой о мою голову, вдыхал запах моих волос, его дыхание стало глубже, горячее, чувственнее.
— Господи, Шон, — выдохнула я, прикрывая глаза и растворяясь в этих ощущениях. — Ты сейчас буквально соединишься со мной на молекулярном уровне.
Он оторвался на секунду, его глаза в полумраке комнаты блестели, как у крупного хищника, высмотревшего добычу.
— Я бы тебя съел, — проворчал он низким, хриплым от нахлынувших чувств голосом и, как будто чтобы доказать свои слова, легонько, по-кошачьи укусил меня за щеку.
Я фыркнула от смеха, но он уже перешел на шею, засыпая ее горячими, влажными поцелуями, которые заставляли меня вздрагивать, мурашки бежали по коже, и я прижималась к нему еще сильнее, ища его тепло.
— Господи, какая же ты Шарлотта, — прошептал он мне в кожу, и в его срывающемся голосе прозвучало что-то среднее между безграничным восхищением, одержимостью и легким отчаянием, будто он сам не мог понять, что за сила заставляет его терять голову и контроль.
Я засмеялась снова, уже не в силах сдерживаться, и перевернулась к нему лицом, обнимая его за шею, впиваясь пальцами в короткие, щетинистые волосы на его затылке. Его «тактильная атака» была одновременно смешной, невероятно милой и пьяняще приятной. Это был его уникальный, ни на что не похожий способ сказать, что я ему нужна. Что он счастлив быть здесь, в этот момент, со мной. Что после всего этого безумия, опасностей и напряжения я — его тихая гавань, его отдушина, его дом. И он — мой.
Тихий, монотонный гул телевизора был лишь приглушенным фоном для нашего маленького, замкнутого мира на диване. Второй фильм шел уже как минимум час, но мы оба не видели и не слышали ни кадра. Шон, казалось, совсем потерял берега, сдался нахлынувшим на него чувствам. Его объятия стали еще теснее, почти до боли, но в этой боли была какая-то странная, опьяняющая сладость. Он душил меня в них, сжимал так сильно, как будто боялся, что могу исчезнуть, раствориться в воздухе его пентхауса, как мираж.
— Боже, Шон! — выдохнула я, пытаясь высвободить руку, чтобы почесать внезапно зачесавшийся нос, но он лишь с тихим ворчанием сильнее прижал меня к себе, не желая отпускать ни на миллиметр.
— Замолчи, — он фыркнул, и его смех был теплым, глухим и очень близким прямо у моего уха. — Ты просто невероятно вкусная. Я не могу удержаться. Совсем.
Потом он внезапно, с какой-то детской непосредственностью сполз вниз по дивану и уткнулся лицом в мой живот, его тяжелая голова удобно устроилась на мне, а сильные руки плотно обвили мои бедра. Он лежал на мне, как большой, теплый, немного неуклюжий и совершенно очаровательный медведь, нашедший свое сокровище. Я автоматически, почти неосознанно запустила пальцы в его коротко стриженные, колючие волосы, начала нежно гладить их, почесывая затылок. Он издал довольный, протяжный звук.
Затем он поцеловал мой живот сквозь тонкую ткань пижамы, и его поцелуй был таким трепетным, таким нежным и полным какого-то обожания, что у меня перехватило дыхание. А потом он, совсем как ребенок, подул в пупок.
— Шон! — я взвизгнула от неожиданности и рассмеялась, пытаясь отодвинуться, но он держал меня мертвой хваткой. — Прекрати! Это же щекотно!
— Шарлотта, — его голос вдруг стал серьезным, он прижался щекой к моему животу, и его следующая фраза, произнесенная так тихо и так четко, что мой смех мгновенно застрял в горле, прозвучала как гром среди ясного неба. — Родишь мне?
— Что? — выдохнула я, не веря своим ушам. Мое сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной, хаотичной скоростью, словно пытаясь выпрыгнуть из груди.
Он поднял голову и посмотрел на меня. Его обычно спокойные, насмешливые и немного усталые глаза были теперь серьезными, полными какой-то новой, незнакомой мне нежности, надежды и чего-то еще — может, страха, а может, решимости.
— Я говорю, что хочу от тебя ребенка, — повторил он, и каждое слово было выверенным, взвешенным, как будто он обдумывал эту фразу тысячу раз, прокручивал в голове, искал самые правильные слова. — Конечно, если ты сама этого хочешь. Я хочу видеть вторую копию тебя, ну или себя. Ну или нас, наших чертовых копий, бегающих по этому дому.
Он говорил просто, без пафоса, без заученных красивых фраз. Но в этой простоте была такая обнаженная, оголенная правда, такая глубина чувства, что у меня к горлу подступил горячий, тяжелый ком. Это был не сиюминутный порыв, не шутка, вызванная минутной слабостью. Это было предложение. Предложение о будущем. О самом настоящем, серьезном, пугающем и одновременно прекрасном будущем, которое он видел только со мной.
Я смотрела на него, на этого большого, сильного, опасного мужчину, который мог быть таким жестким и холодным с внешним миром и таким нелепо нежным, таким уязвимым со мной на этом диване. И впервые за долгое время я не видела в его словах контроля, одержимости или гиперопеки. Я видела любовь.
Мое «да» вырвалось почти неслышно, больше похожее на выдох облегчения, на счастливый шепот, чем на осознанное слово. Но он услышал. Его глаза, такие серьезные и напряженные мгновение назад, вдруг смягчились, наполнились таким теплым, безграничным светом, таким облегчением, что у меня снова перехватило дыхание.
Он не сказал ничего. Просто подполз ко мне, его движения были плавными, точными и полными нежности, и его губы коснулись моих. Это был не страстный, жадный поцелуй, а нежный и может даже благодарный.
— Это хорошо, — прошептал он, и его голос звучал глубже, тише и нежнее обычного. — Рыжая вредина.
Я фыркнула, пытаясь сохранить хоть каплю серьезности и отогнать навернувшиеся слезы, и цокнула языком.
— Ну либо давай снова буду называть тебя морковью, — проворчал он, притворно строго, но в его глазах запляшали озорные, счастливые искорки.
— Хватит! Хватит с меня этого прозвища! — я рассмеялась, слегка отталкивая его, но он даже не пошелохнулся, лишь крепче прижал меня к себе. — А ты... — я запнулась, внезапно смутившись до краски в щеках. Как его назвать? Мужчина моей жизни? Любовь всей жизни? Все звучало слишком пафосно, слишком вычурно, слишком не по-нашему, не по-простому.
— Ну кто я? — он поднял бровь, все так же не отрывая от меня своего сияющего взгляда и продолжая улыбаться. Его взгляд ясно подсказывал, что он уже знает ответ и теперь просто ждет, чтобы я его озвучила, вложила в это слово все свои чувства.
Я сделала паузу, чувствуя, как теплеют щеки, и опустила глаза, разглядывая складки на его простой хлопковой футболке.
— Я не знаю... — смущенно пробормотала я, чувствуя себя глупо и по-детски.
Он рассмеялся — тихим, счастливым, идущим из самой глубины души смехом, который был таким искренним и заразительным. Он снова обнял меня, прижав к своей широкой груди так крепко, так сильно, что я почти не могла дышать, но в тот момент мне это было абсолютно неважно. Я просто закрыла глаза и слушала, как бьется его сердце — ровно, громко и властно.
— Мой любимый, — прошептала я наконец, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его знакомый, родной запах — мыла, кожи и чего-то неуловимого, что было просто Шоном.
Мы перешли в спальню. Тишина здесь была еще более густой, уютной и интимной, нарушаемой лишь мерным, спокойным дыханием Шона. Он устроился в постели, положив свою тяжелую голову мне на плечо, как большой, уставший и бесконечно доверяющий медведь. Я обняла его за плечи, чувствуя под пальцами жесткие, короткие волосы на его затылке, и не могла сдержать счастливую, умиротворенную улыбку. Это простое, доверчивое прикосновение значило для меня в тот момент больше, чем все слова, все клятвы и обещания на свете.
И тут его голос, сонный, замедленный и уже почти размытый на самой грани сна, прошептал прямо у моего уха, горячим дыханием касаясь кожи:
— А может, ты уже беременна?
Его рука, тяжелая, теплая и такая знакомая, легла мне на живот ладонью вниз, как будто пытаясь нащупать там ответ, уловить малейшее движение, еще не существующее чудо.
— Купи тест, — добавил он, и в его голосе сквозь сонную мглу пробивалась знакомая, железная настойчивость.
Я вздохнула, слегка покачивая головой в темноте. Его мгновенная, почти маниакальная одержимость этой идеей была одновременно трогательной до слез и немного смешной.
— Шон, — сказала я тихо, стараясь не нарушать царящий в комнате покой и нежность. — У меня только что были месячные. Буквально на днях. Помнишь? Я даже жаловалась, что болел живот.
Но он, как настоящий упрямец, не сдавался. Его логика в этот момент была поистине железной и непоколебимой.
— Ну так и что? — он буркнул, и я почувствовала, как его щека двигается у моего плеча — он, должно быть, с недовольством цокнул языком. — У моей матери они тоже были. Она когда была беременна моим младшим братом, то у неё первые пару месяцев все равно шли месячные. Врач говорил, что так бывает.
Его пальцы начали медленно, почти лениво водить по моему животу маленькими, успокаивающими, гипнотизирующими кругами. Это ощущение было таким нежным, таким полным надежды и безграничной веры в чудо, что мое сердце сжалось от переполнявших его чувств.
— Ладно, ладно, — сдалась я на милость победителю, понимая, что спорить с ним, когда он в таком настроении, абсолютно бесполезно. — Куплю. Обязательно. Попозже, как-нибудь на неделе.
Наступила короткая, но глубокая пауза, и я почувствовала, как его тело окончательно расслабляется, тяжелеет, уступая натиску сна. Его дыхание стало еще ровнее и глубже.
— Хорошо, — выдохнул он, его голос стал глухим, отдаленным, тонущим в сновидениях. Он устроился поудобнее, всем своим весом по-хорошему, по-семейному прижимаясь ко мне. — Все, спим. Мне еще завтра на работу. Рано вставать.
Я тихонько рассмеялась в темноте, чувствуя, как его дыхание окончательно выравнивается и он погружается в глубокий сон. Он заснул почти мгновенно, оставив меня наедине с его безумной, упрямой, но такой искренней и безоговорочной верой в наше возможное, такое пугающее и такое желанное будущее. И с его рукой на животе, которая, казалось, уже охраняла, согревала и оберегала того, кого там, возможно, и не было. Но о ком он так отчаянно, так сильно и так по-мужски просто уже мечтал.