7. Новость.
Машина Шона плавно остановилась у подъезда особняка Скалли, и сегодняшняя тишина в салоне была другой — густой, тягучей, наполненной невысказанными мыслями и трепетным ожиданием, которое звенело в ушах настойчивым, высоким звуком. Мы снова приехали к Энтони и Виолетте, но на этот раз причина была глубоко личной, интимной, и от этого даже знакомый маршрут казался иным.
Как и в прошлый раз, наши пути разошлись у порога. Шон с деловым, отстраненным видом направился в кабинет к Энтони, бросив мне на прощание короткий, но многозначительный взгляд — молчаливый вопрос «Ты справишься?» и одновременно утверждение «Я с тобой». Я же, сделав глубокий, почти судорожный вдох, пошла в гостиную, чувствуя, как коленки слегка подрагивают.
Виолетта сидела на мягком ковре, залитом щедрыми лучами послеобеденного солнца. Её белокурые волосы, расчесанные до глянцевого блеска, роскошной, переливающейся волной спадали до поясницы, сливаясь с цветом дорогого кашемирового платья. Рядом, окруженный разноцветными шелковыми подушками, сидел Логан, увлеченно разбирая головоломку.
— Привет, — мягко, чуть срывающимся голосом улыбнулась я, опускаясь на ковер рядом с ней, стараясь, чтобы движения были плавными, а не выдали внутреннюю дрожь.
— Шарлотта! Приветики,— её лицо озарилось искренней, солнечной радостью. Она легким, изящным движением наклонилась и поцеловала меня в щеку, пахнув дорогими, цветочно-древесными духами и сладковатым запахом материнского молока. — Как твои дела? Как ты?
Но я не могла думать о светских любезностях. Нервы звенели внутри, как десятки натянутых струн, готовых лопнуть. Я наклонилась ближе, понизив голос до напряженного шепота, хотя в гостиной, кроме нас и беззаботно лепечущего малыша, никого не было.
— Виолетта... — мои пальцы непроизвольно сжали и разжали край кармана джинсов. — У тебя... Случайно нет теста на беременность? Может, завалялся где-то с прошлых времен? Просто так, на всякий случай...
Её карие глаза, всегда такие теплые и лучистые, расширились от мимолетного удивления, а затем заискрились глубоким пониманием и неподдельным, живым участием. На её идеально очерченных губах расцвела мягкая, ободряющая, знающая улыбка.
— Есть, конечно, — так же тихо, почти заговорщически, ответила она, без лишних расспросов и ненужных восклицаний. Она грациозно, словно танцуя, поднялась, смахнув с безупречной одежды несуществующие ворсинки. — Новый, хороший. Посиди тут, присмотри за моим командиром, а я мигом.
Её взгляд, полный безмолвной поддержки и ободрения, сказал в тот момент больше тысячи слов. И прежде чем я успела что-то ответить, что-то пробормотать в оправдание, она уже бесшумно вышла из гостиной, оставив меня наедине с беспечно лепечущим малышом и собственным бешено колотящимся, готовым выпрыгнуть сердцем.
Минуты тянулись мучительно долго, каждая — словно час. Я бесцельно перебирала яркие погремушки Логана, который, удивленно посмотрев на мою внезапную тишину и неподвижность, с философским спокойствием снова увлекся своим резиновым жирафом. Каждый удар моего сердца отдавался гулким, тяжелым эхом в ушах, сливаясь с тиканьем напольных часов в углу. Наконец, в дверном проеме появилась Виолетта. В ее изящной руке была маленькая, компактная, но такая невероятно значимая коробочка.
— Вот, держи, — она мягко, почти торжественно, протянула мне тест. Ее тонкие, ухоженные пальцы на мгновение задержались на моих, холодных и дрожащих, передавая столь необходимое сейчас тепло поддержки и женской солидарности. — Он электронный, самый точный. Можешь сделать прямо сейчас, в гостевой ванной на втором этаже. Там никто не помешает, я прослежу.
Я молча, с трудом сглотнув ком в горле, кивнула, сжав упаковку так, что пластик затрещал. Ноги, будто сделанные из ваты, сами понесли меня по знакомому коридору. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Гостевая ванная комната была прохладной, стерильно чистой и пахла дорогим мылом. Я закрыла дверь на защелку, облокотившись на нее лбом на секунду, пытаясь перевести дух и унять тремор в руках.
Дрожащими, не слушающимися пальцами я вскрыла упаковку. Все движения были резкими, отрепетированными где-то в глубине подсознания. Не давая себе ни секунды на раздумья, на панику, на бесконечные «а что, если...», я провела необходимую манипуляцию и положила тест на белую, сияющую мраморную тумбочку. Индикатор замигал, загорелся символ песочных часов — начался обратный отсчет самых долгих трех минут в моей жизни.
Я не могла сидеть. Я прошлась по маленькому, замкнутому пространству от двери к раковине и обратно, потом все-такая, подкосившись, опустилась на краешек пуфика, уставившись на этот маленький пластиковый прибор, от результата которого теперь зависела вся моя вселенная. Я почти не дышала, вслушиваясь в тиканье собственного сердца и приглушенный, доносящийся снизу смех Виолетты, игравшей с Логаном. Весь мир сжался до размеров мраморной тумбочки и мигающего символа на маленьком экране.
И вот три минуты истекли. В ванной воцарилась звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком крови в висках. Я медленно, почти боясь дышать, как подкрадывающийся хищник, протянула руку. Пальцы дрожали так, что я едва не выронила тест.
И тогда я увидела. Четкое, недвусмысленное, написанное простым шрифтом слово на маленьком экране, которое перевернуло, разорвало на части и собрало заново весь мой мир в одно единственное мгновение.
«БЕРЕМЕННА»
Положительный. Беременна. Я. Беременна. Внутри меня.
Мысль отзывалась оглушительным эхом в пустой голове, ярким и ослепляющим. В глазах поплыло, потемнело, и я инстинктивно схватилась за холодный край тумбочки, чтобы не потерять равновесие и не рухнуть на кафель. Это была не просто радость. Это был настоящий ураган из смешанных, противоречивых эмоций — восторг, дикий, первобытный страх, полное неверие и щемящая, всепоглощающая, незнакомая доселе нежность. Рука сама, без приказа, потянулась к еще плоскому, упругому животу, туда, где теперь, возможно, уже билось второе, крошечное и такое родное сердце.
Собрав всю свою волю в кулак, я вышла из ванной и, как во сне, вернулась в гостиную. Ноги были ватными, подкашивались. Виолетта сидела в глубоком кресле-качалке, нежно держа Логана, который, накушавшись, сонно и блаженно посасывал смесь из бутылочки. Вся сцена — залитая солнцем комната, умиротворенная мать, спящий младенец — дышала таким миром, таким священным покоем, что мое взволнованное, потрясенное состояние казалось инородным, чужеродным.
Увидев мое бледное, почти прозрачное лицо, широко раскрытые, влажные глаза и слегка приоткрытый от невысказанных слов рот, Виолетта мгновенно все поняла. Никаких сомнений.
— Ну что там, милая? — тихо, ласково спросила она, осторожно откладывая бутылочку и прижимая к себе задремавшего малыша, словно черпая в нем силы для меня.
Я молча, словно подкошенная, подошла и опустилась на край дивана рядом с ее креслом. Не говоря ни слова, не в силах вымолвить и звука, я протянула ей тест. Она бережно взяла его, и ее карие, глубокие глаза встретились с моими, выпытывая, подтверждая.
— О-о-о, родная моя! — ее восклицание было сдавленным, полным безграничного счастья, сопереживания и чего-то еще — светлой грусти, может быть, воспоминаний о ее собственном подобном моменте. Она тут же, ловко управляясь одной рукой, обняла меня, притянула к своей теплой, пахнущей молоком и дорогим парфюмом груди, и Логан мирно посапывал у нас на стыке плеч, не подозревая, что стал свидетелем начала новой жизни. — Шарлотта, я так безмерно за тебя рада. Поздравляю от всей души! Господи, — она отстранилась, ее глаза блестели непрошенными слезами, — Хоть бы у вас была девочка. Маленькая, рыженькая, озорная, как и ты.
Ее слова, такие искренние и теплые, заставили меня улыбнуться — робко, неуверенно, но уже с проступающим сквозь шок и страх настоящим, чистым счастьем.
— Надо Шону рассказать, — выдохнула я, и голос мой дрогнул, сорвался на полуслове. — Он... Он будет с ума сходить. Прыгать до потолка.
Виолетта энергично, с энтузиазмом кивнула, ее лицо сияло, как солнце.
— Именно! — прошептала она, как самая верная соучастница. — Обязательно расскажешь. Но не сейчас. Не здесь. Скажешь ему, когда приедете домой, к себе. Останьтесь наедине. Сделаешь это красиво, по-особенному. Пусть это будет ваш сокровенный, особенный момент. Только вашим.
Ее совет был мудрым, материнским. Это действительно должно было остаться между нами, внутри нашего маленького мира. Я снова посмотрела на тест, лежащий на столе между нами, на это маленькое, безмолвное чудо, которое навсегда, бесповоротно изменило нашу с Шоном жизнь. И впервые за последние мучительные минуты всепоглощающая тревога отступила, уступив место тихой, светлой, радостной усталости.
Мы сидели с Виолеттой еще около двух часов, и беседа наша текла плавно, неспешно, по-домашнему. Говорили обо всем и ни о чем одновременно: о загадочном, тревожном уединении Алессии, о последних новостях от Кармелы. Но главная мысль, жаркая, живая и трепетная, жила во мне отдельно, словно драгоценный, согревающий изнутри секрет, который я бережно носила под сердцем. Я то и дело ловила себя на том, что моя ладонь сама тянется и ложится на живот, еще плоский, ничем не выдающий своей тайны, но уже такой бесконечно важный и значимый.
Примерно через два часа в гостиную бесшумно, как тень, вошел Энтони, а за ним, тяжелой, уверенной поступью, — Шон. Энтони, как всегда, был скуп на эмоции и слова — лишь коротко, почти незаметно кивнул мне в знак приветствия, но его движения, когда он бережно, с неожиданной нежностью взял на руки задремавшего Логана, были наполнены скрытой, глубокой любовью. В его стальных, непроницаемых глазах на мгновение мелькнула та самая, редкая и оттого такая ценная теплая искорка.
— Шарлотта, поехали, — сказал Шон. Его голос был ровным, деловым, но во взгляде, который он бросил на меня, я безошибочно уловила привычный, вечный вопрос: «Все в порядке? Ничего не случилось?» и молчаливое «Я соскучился».
Я кивнула, поднялась с дивана, обняла Виолетту на прощание крепче обычного. Она тихо, так, чтобы никто не услышал, шепнула мне на ухо:
— Удачи, моя хорошая. Все будет прекрасно.
И ее взгляд говорил о полном понимании и поддержке. Я нежно, почти с благоговением провела рукой по спинке спящего Логана, словно прощаясь с беззаботной жизнью, и вышла из гостиной, чувствуя, как Шон идет следом, его большое, надежное присутствие было ощутимым и успокаивающим за моей спиной.
Поездка в машине домой прошла в почти полном молчании. Шон был сосредоточен на дороге, его профиль был резок и серьезен в свете фонарей, а я смотрела в свое боковое окно на мелькающие, размытые огни ночного города, пытаясь в такт их мельканию подобрать нужные слова, найти тот самый, идеальный момент. Рука снова и снова, предательски, непроизвольно возвращалась к животу, будто проверяя, не исчезло ли волшебство.
Наконец, мы подъехали к нашему пентхаусу. Знакомая, прохладная тишина встретила нас, как старый друг. Мы молча сняли верхнюю одежду, разулись и остались стоять посреди просторной, полутемной гостиной, в той самой, где всего пару дней назад он, такой же большой и неуклюжий, задал тот самый, изменивший все вопрос.
Шон повернулся ко мне. Его изучающий, цепкий взгляд скользнул по моему лицу, выискивая подсказки, разгадывая загадку моего странного молчания.
— Ну, что? — он прищурился, делая пару неспешных, но властных шагов в мою сторону. В его низком, хрипловатом голосе прозвучала легкая, сдерживаемая тревога, смешанная с терпеливым ожиданием.
Я сделала глубокий, решающий вдох, наполняя легкие воздухом, и подняла на него глаза. В его голубых, внимательных зрачках отразилась я — взволнованная, испуганная и бесконечно счастливая. В его взгляде была вся наша жизнь — сумасшедшая, непредсказуемая, опасная, но наша, единственная и родная. Все красивые, подготовленные слова, которые я мысленно репетировала в машине, куда-то бесследно испарились. Осталась только самая простая, самая главная, обнаженная правда.
— Беременна, — прошептала я, и звук получился тихим, срывающимся. И почему-то глаза тут же, предательски, наполнились горячей влагой, а по щекам, по которым он так любил проводить пальцами, покатились крупные, теплые, соленые слезы. Это были слезы абсолютного облегчения, оглушительного счастья и бесконечной, всепоглощающей нежности к нему, к нам, к нашему будущему.
Я увидела, как его лицо изменилось. Сначала это была доля секунды полного, абсолютного ошеломления, будто мозг отказывался принимать и обрабатывать услышанное, выдавая ошибку. Потом резкие, строгие черты начали смягчаться, таять, как лед под весенним солнцем, а в глазах, таких обычно острых, насмешливых и усталых, вспыхнул настоящий, ничем не сдерживаемый, дикий восторг. Он не сказал ни слова. Он просто закрыл расстояние между нами за один мощный, стремительный шаг и схватил меня в объятия так крепко, так сильно, что у меня на мгновение перехватило дыхание и потемнело в глазах. Он прижал меня к своей широкой, твердой груди, спрятав лицо у меня в шее, и его собственное дыхание сбилось, стало горячим и прерывистым.
— Вот и хорошо, — он проговорил хрипло, глухо прямо у моего уха, и в его срывающемся голосе звучало что-то сломленное, уязвимое и безмерно счастливое одновременно. — Вот и хорошо, рыжая вредина.
И в этих простых, неуклюжих, таких шоновских словах было все. Все его обещания, вся его надежда, вся его огромная, невысказанная любовь, которую он носил в себе и которую теперь, с этим известием, словно выпустил на свободу. Мы стояли так, в центре нашего дома, в центре нашей вселенной, и мир вокруг замер, затаил дыхание, отмечая начало чего-то совершенно нового, великого и пугающе прекрасного.
После того, как первые, самые бурные, штормовые эмоции немного улеглись, мы с Шоном провели вечер в тихом, почти ритуальном, благоговейном спокойствии. Поужинали простой едой, которую он разогрел на кухне, не спуская с меня взгляда, полного какого-то нового, трепетного, почти неверующего изумления, будто видел меня впервые. Смотрели какой-то фильм, но вряд ли кто-то из нас смог бы потом пересказать хотя бы его начало. Мы просто сидели, прижавшись друг к другу, как две половинки одного целого, и весь необъятный мир сузился до размеров нашего дивана и той невероятной, чудесной новости, что витала в воздухе, наполняя его особым смыслом.
Позже, когда часы пробили полночь, мы пошли в спальню. Приглушенный свет бра и знакомая, уютная обстановка казались сегодня особенно теплыми и защищающими. Шон лег рядом и, почти не глядя, с привычной точностью нашел мою руку своей. Его большая, теплая, шершавая от оружия и жизни ладонь осторожно легла мне на живот — нежно, почти с благоговением, и замерла, прислушиваясь, а потом начала медленно, едва заметно, но очень осознанно гладить, вырисовывая невидимые круги.
Тишину, нарушаемую лишь нашим дыханием, нарушил его шепот, глухой от переполнявших его чувств и сонной мглы:
— Надо узнать, сколько недель... Сколько месяцев... — Он говорил больше сам с собой, уже строя планы, рассчитывая, беря под контроль новую реальность. — Думаю, что месяц есть точно. Уже есть. Я чувствую.
— Может быть, — так же тихо, уставше ответила я, закрывая глаза под его гипнотизирующей лаской. Это ощущение — его рука на мне, хранящая наше чудо, — было таким мирным, таким абсолютно безопасным.
— Либо дочка, либо сын, — он глубоко вздохнул, и в его голосе слышалось легкое напряжение, волнение перед этим огромным, великим выбором судьбы. — Либо все одновременно.
— Что? — я невольно подняла брови и повернула к нему голову на подушке, пытаясь разглядеть его выражение в полумраке. — Что значит «все одновременно»?
Он встретил мой взгляд, и его глаза в темноте серьезно, почти мистически блестели.
— Я имею в виду двойняшки. Или близнецы.
От этой неожиданной, громоподобной мысли у меня внутри что-то екнуло — странная, вихревая смесь паники, растерянности и дикого, щекочущего нервы любопытства.
— У тебя есть в роду? Серьезно?
— Ага, — он кивнул, его рука не прекращала своих размеренных, убаюкивающих движений по моему животу, будто успокаивая и меня, и себя, и тех, кого, возможно, там было двое. — У моего отца был брат-двойняшка. Они, правда, не похожи были. А у их деда, точнее их деда мать, по семейным рассказам, тоже была двойня. Две девочки.
Мысль о том, что у нас могут быть не один, а сразу два малыша, повисла в воздухе спальни — тяжелая, реальная, осязаемая и по-своему пугающе великолепная. Я представила сразу двух крошечных, красненьких существ — с его стальным, серьезным взглядом или с моими непослушными рыжими волосами. Две коляски, две крошечные кроватки, двойной ночной плач, двойной хаос и, боже, двойная, умноженная на два радость.
Шон, словно читая мои стремительные, пугающие и восхитительные мысли, тихо, сдержанно хмыкнул в темноте.
— Двое маленьких Шонов. Или Шарлотт. А может, один и одна. Представляешь масштаб возможной катастрофы? — но в его глухом голосе не было ни капли страха или сомнения, а лишь сдержанный, потрясенный, мужской восторг перед грандиозностью предстоящего.
Он притянул меня ближе, к своей груди, и его рука так и осталась лежать на мне — тяжелая, теплая, защищающая, обещающая, хранящая наше еще неизвестное, туманное, но уже бесконечно любимое и желанное будущее. И в этой тишине, под его ладонью, начало новой жизни казалось не страхом, а величайшим приключением, на которое мы отважились вместе.