Когда молчит сталь

Через четыре месяца.

Октябрь раскрасил Нью-Йорк в огненные, багряные и золотые краски, словно сама природа праздновала наше тайное счастье. Прохладный, по-осеннему свежий воздух был прозрачен и звонок. Я шла по улице, и мое отражение в витринах дорогих бутиков было другим — плавные, округлившиеся линии, маленький, но уже явно обозначившийся, твердый животик, который я невольно прикрывала рукой. Пятый месяц. Я беременна. Я ношу под сердцем наше с Шоном будущее.

Эта мысль все еще казалась волшебной, несмотря на все прелести первого триместра — утреннюю тошноту, обострившееся обоняние и растущую, постоянную усталость. Мы с Шоном хранили нашу тайну за семью печатями, как величайшее сокровище, как наш личный, интимный заговор против всего мира. Лишь семья Скалли — Энтони и Виолетта — были посвящены в нашу тайну, став нашими молчаливыми сообщниками и опорой.

Именно сегодня мы ехали на самое волнительное, самое трепетное свидание — плановое УЗИ, где нам должны были раскрыть главную, сокровенную тайну. Кто он? Наша маленькая загадка, наш таинственный незнакомец.

Кабинет врача был светлым, стерильным и по-домашнему уютным. Доброжелательная женщина-узист с мягкими руками и спокойным голосом встретила меня теплой, ободряющей улыбкой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах, когда я легла на кушетку и задрала край блузки. Прохладный, скользкий гель, прикосновение датчика к обнаженной коже... На большом мониторе замерцали таинственные, плавающие тени, складывающиеся в знакомый по картинкам, но от этого не менее чудесный образ. Я, затаив дыхание, не отрываясь, смотрела на это маленькое чудо — на нашего ребенка, который сосал пальчик, шевелился, жил своей, пока неведомой нам жизнью. Он был настоящим. Он был нашим.

— С малышом все прекрасно, — прозвучал спокойный, профессиональный голос врача, и камень с души упал, освобождая место новой тревоге. — Растет, развивается, все показатели соответствуют срокам. А теперь, — она улыбнулась, глядя на мое замершее в ожидании лицо, — Хотите узнать пол?

Я могла только кивнуть, сжав в комок край бумажной салфетки, не в силах вымолвить ни слова. Врач немного подвигала датчик, изображение на экране стало четче, и я увидела совсем другое, ясное и понятное даже мне изображение.

— Поздравляю, — сказала врач, и ее голос прозвучал как колокол. — У вас будет мальчик.

Мальчик.

Слово прозвучало, ударив в самое сердце, и отозвалось радостным, оглушительным эхом во всем моем существе. Сын. Маленький Шон. Слезы чистого, беспримесного счастья выступили на глазах и покатились по вискам. Я не отрывала взгляда от экрана, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черточку, каждую линию этого крошечного, совершенного личика.

Выйдя из кабинета с заветной черно-белой фотографией в руках, я чувствовала себя парящей над землей, не ощущая под ногами холодного больничного линолеума. Виолетта, ждавшая меня в коридоре, тут же подлетела ко мне, ее глаза сияли от нетерпения и сопереживания.

— Ну, что там? — прошептала она, схватив меня за руки своими тонкими, теплыми пальцами. — Не томи!

— Мальчик, — выдохнула я, и мое лицо расплылось в широкой, счастливой, немного неловкой улыбке, которую я уже не пыталась сдержать.

— Ой-ой-ой! Это же так здорово! Настоящий наследник! — она чуть не подпрыгнула на месте от восторга, но тут же схватила себя за рот, вспомнив, где находится, и ее голос стал шепотом, полным заговорщицкого восторга. — Тихо, тихо, я слишком громкая. Просто не могу сдержаться.

Мы обе рассмеялись, прижавшись лбами друг к другу, и это был смех чистого, ничем не омраченного, женского счастья.

— Божечки, — Виолетта тут же переключилась в свой привычный режим заботы и опеки, — После таких новостей нужно срочно подкрепиться! Обязательно что-нибудь вкусненькое, полезное. Поехали в тот милый итальянский ресторанчик на Манхэттене, я уже заранее заказала столик в уютном уголке.

Мы вышли из больницы, где нас уже ждал темный, бесшумный автомобиль с водителем. Я села в салон, все еще находясь под впечатлением, словно в сладком тумане, и инстинктивно прижала ладонь к своему животу, к тому месту, где теперь жил наш сын.

— Все хорошо, малыш, — прошептала я, гладя его через тонкую ткань платья. — Ты — мальчик. Твой папа... Твой папа будет так счастлив. Он просто с ума сойдет.

И пока машина плавно неслась по оживленным улицам Манхэттена, я смотрела в окно на суетливый, вечно спешащий город, который вдруг показался мне добрее, светлее и полным надежд. Внутри меня рос наш сын. Наше будущее. Наше продолжение. И это было самое прекрасное, самое щемящее и самое ответственное чувство на свете.

Ресторан на Манхэттене оказался таким же, как и обещала Виолетта, — уютным, дорогим, с приглушенным светом, тихой, меланхоличной джазовой музыкой и почти пустой в этот послеобеденный час. Мы устроились в мягком, полукруглом кожаном диване в самом дальнем, уединенном углу, скрытые от посторонних глаз высокой спинкой и живой изгородью из комнатных растений. Я заказала что-то легкое, салат с морепродуктами, а Виолетта с настоящим аппетитом принялась изучать меню, заказывая себе десерт. Казалось, сама атмосфера располагала к спокойной, счастливой, неторопливой беседе подруг.

Именно поэтому мой вопрос прозвучал немного невпопад, вырвавшись почти непроизвольно — возможно, из-за желания поделиться и своим беспокойством, своей болью, чтобы хоть как-то уравновесить бушующую во мне радость:

— Как там Алессия? — спросила я, отодвигая наполовину пустую тарелку с салатом. — Ты с ней связывалась?

Лицо Виолетты мгновенно омрачилось. Её солнечное, беззаботное выражение сменилось маской искренней досады и глубокой грусти. Она отставила свой бокал с минеральной водой, и её тонкие, ухоженные пальцы с ярким маникюром нервно, отрывисто постучали по полированной поверхности стола.

— Совершенно поменялась, — проговорила она, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Даже не звонит и не отвечает на сообщения. Это просто ужас, Шарлотта. Неузнаваемый человек. Мне её так жалко, так больно на это смотреть.

Я молча кивнула, чувствуя знакомое, тягучее сжатие в груди. Жалость к Алессии, к ее сломленной судьбе, была темным, тревожным фоном, на котором наше с Шоном сияющее счастье казалось еще более хрупким, ценным и почти виноватым.

— Мне тоже, — тихо, в тон ей, прошептала я. — Очень жалко.

Но Виолетта резко, почти с физическим усилием, отмахнулась от этой темы, как от надоедливой, докучливой мухи. Она сделала глубокий, очищающий вдох и выдох, расправила плечи, и тень спала с её лица, уступив место прежней, сияющей, почти железной уверенности.

— Не будем о плохом, — заявила она твёрдо, и в её голосе не осталось и следа неуверенности или слабости. — Не сегодня. Сейчас у нас с тобой, — она бросила многозначительный, теплый, но полный скрытой силы взгляд на мой живот, и её губы тронула уверенная улыбка, — Свои планы. Свои радости.

И в этот момент я увидела её настоящую, другую сторону. Передо мной сидела не просто моя подруга, не хрупкая девушка с белокурыми волосами и беззаботным смехом. Передо мной была Виолетта Скалли. Жена мафиозного босса Энтони. Та самая Льдинка, способная выстоять в любом шторме. В её карих, обычно таких мягких глазах читалась не только искренняя радость за меня, но и стальная, несгибаемая воля, способность одним движением отсекать всё лишнее, больное и ненужное, и сосредотачиваться на главном. На семье. На будущем. На том, что можно защитить, сохранить и приумножить.

Она снова подняла свой бокал с водой. Ее движение было изящным и полным достоинства.

— За нашего мальчика, — сказала она тихо, но так, что каждое слово было весомым, отлитым из стали, как клятва. — За новую жизнь. И за его маму, — ее взгляд встретился с моим, — Которая будет самой сильной, самой смелой и самой любящей мамой на свете. В нашем мире это единственный способ выжить.

Мы чокнулись, хрусталь издал нежный, чистый звук, и в её глубоком, понимающем взгляде я прочла не только поздравление, но и нечто большее — полное понимание цены этого счастья, молчаливое предупреждение и нерушимое обещание поддержки. В этом мире, полном теней, опасностей и неожиданных потерь, мы, женщины, должны были держаться вместе, создавая свой собственный, неприкосновенный островок света и любви. И горе тому, кто посмеет посягнуть на него.

Оставшиеся полчаса в ресторане пролетели в приятных, легких разговорах о детских вещах, о том, какие коляски сейчас в моде, но внутри меня все трепетало и пело от нетерпения. Мне ужасно, до боли в груди хотелось поскорее оказаться рядом с Шоном, ощутить его тепло и поделиться с ним главной новостью, увидеть, как преобразится его лицо. Это желание было таким сильным, таким физическим, что казалось, его можно потрогать руками.

Наконец, мы расплатились и поехали к ней домой, откуда за мной уже должен был заехать Шон. Я молча сидела в машине, глядя на мелькающие за окном огни вечернего города, мысленно репетируя, как скажу ему, какими простыми и верными словами: «У нас будет сын».

Мы вошли в особняк Скалли, и знакомое, неповторимое чувство уюта, покоя и абсолютной защищенности окутало меня, как теплое одеяло. В гостиной, залитой мягким, янтарным светом заходящего октябрьского солнца, нас ждала милейшая, идиллическая картина. На толстом, кремовом ковре сидел Логан — ему уже исполнился годик, и он был невероятно очаровательным, крепким карапузом с темными, шелковистыми волосиками и серьезными, бездонными голубыми глазками, точь-в-точь как у отца. Он увлеченно, с нахмуренными бровками, возился с большими деревянными кубиками, а рядом, вытянувшись в струнку, лежал величественный, глянцево-черный доберман Граф, его умные, преданные глаза неотрывно следили за каждым движением маленького хозяина, готовый в любой миг вскочить на защиту.

— Логан, солнышко мое, — ласково, напевая, позвала Виолетта, и ее голос мгновенно наполнился той безграничной, звериной нежностью, которая бывает только у матери.

Малыш оторвался от своих игрушек, его серьезное личико озарилось узнающей, беззубой, ослепительной улыбкой, и он протянул к матери ручки, сжимая и разжимая крошечные, пухлые пальчики. Виолетта мгновенно, с легкостью балерины, подхватила его, подняла высоко в воздух, засыпая его щечки, шейку и пухлые ручки быстрыми, звонкими, счастливыми поцелуями. Логан залился счастливым, заливистым, чистым смехом, который, как эхо, разнесся по просторной, торжественной гостиной.

Я с теплой, задумчивой улыбкой наблюдала за этой сценой, сердце сжималось от сладкой предвкушающей боли, и опустилась в глубокое, уютное кресло у камина, чувствуя приятную, тяжелую усталость во всем теле. Я положила руку на свой живот, на тот самый, еще невидимый миру, но такой реальный для нас секрет, и представила, что совсем скоро, вот так же, и мы с Шоном будем смеяться и играть с нашим сыном. Эта мысль согревала меня изнутри, сильнее любого каминного огня.

Последние три часа пролетели в приятных, почти что семейных хлопотах. Я помогала Виолетте присматривать за Логаном, и это было больше похоже не на работу, а на сладкое, практическое предвкушение моего собственного материнства. Я наблюдала, как она ловко, почти автоматически меняет подгузник, как нежно напевает ему старую колыбельную, и мысленно примеряла все эти ситуации на себя. Это был бесценный, живой опыт, который, я надеялась, поможет мне потом не паниковать с собственным ребенком.

И вот, наконец, за окном послышался сдержанный звук подъехавшей машины, а вскоре — уверенные, тяжелые шаги в прихожей. Первым в гостиную, как всегда, бесшумно вошел Энтони. Его высокая, мощная, грозная фигура мгновенно заполнила дверной проем, отбрасывая на пол длинную, внушительную тень. Его пронзительный, сканирующий все вокруг взгляд мгновенно нашел Виолетту, и привычный лед в его глазах растаял, превратившись в тихую, безоговорочную преданность и любовь.

— Льдинка, — его низкий, привыкший командовать голос, смягчился, стал почти бархатным, обращаясь только к ней.

Он уверенно, неспешными шагами подошел и взял Логана из ее рук. Малыш, оказавшись в крепких, надежных, сильных объятиях отца, радостно захлопал в воздухе ручками, безгранично и абсолютно доверяя этой силе.

Я встала с кресла, чувствуя, как от долгого сидения затекла спина, и в этот момент в гостиную, следом за Энтони, вошел Шон. Его взгляд, острый и цепкий, сразу же нашел меня, просканировал с ног до головы, и на его обычно сдержанном, закрытом лице появилась открытая, теплая, такая редкая и оттого бесконечно дорогая улыбка. Мы молчали, понимая друг друга без слов, вышли в прихожую, и его большая, твердая рука привычно, властно легла мне на поясницу, притягивая к себе на прощальное, короткое мгновение.

— До завтра, Ви! Спасибо за все! — крикнула я, на что она, убаюкивая Логана на руках у Энтони, ответила мне ободряющим, ласковым взмахом руки.

Мы вышли на прохладный, прозрачный октябрьский воздух, пахнущий опавшей листвой и далеким дымком, и сели в машину. Шон плавно тронулся с места, и вечерний город, залитый миллионами огней, поплыл за окном, как огромный, живой организм. В салоне пахло его парфюмом — терпким, древесным — и дорогой кожей сидений, знакомый и успокаивающий, родной аромат.

— Как ты? — его голос прозвучал тихо, нарушая уютную, задумчивую тишину. Он на секунду отвлекся от дороги, и его взгляд, нежный и внимательный, скользнул по мне, выискивая малейшие признаки усталости, недомогания, любую тень дискомфорта. — Ничего не болит? Голова не кружится? Ничего не хочешь? Может, остановимся где-то по дороге? Купим чего-нибудь?

В его заботе, такой простой, непосредственной и непрекращающейся, было столько настоящей, глубокой любви и трепета, что у меня защемило сердце, перехватило дыхание. Я положила свою руку поверх его, лежащей на рычаге КПП, ощущая под пальцами знакомые шрамы и твердые суставы.

— Нет, — я улыбнулась, глядя на его профиль, озаренный призрачным светом приборной панели, на его сконцентрированное, серьезное лицо. — Всё в порядке, все хорошо. — Тайна горела во мне ярким, нетерпеливым пламенем, и я едва сдерживалась, чтобы не выпалить все прямо сейчас, в машине, посреди ночного Нью-Йорка. Но нет, это нужно было сделать правильно. Там, дома, в нашем крепости, где нас никто не услышит и не увидит. — Просто соскучилась по тебе, — добавила я тихо, и это была чистая правда.

Он кивнул, удовлетворенный моим ответом, и его сильные, ловкие пальцы переплелись с моими, сжав их в теплый, надежный замок. Мы ехали дальше, и тишина в машине была наполнена невысказанными словами, сладким, томительным ожиданием и трепетом того момента, когда я наконец смогу положить его большую руку на свой живот и сказать, глядя прямо в его глаза: «Вот он. Посмотри. Наш сын».

Мы поднялись в наш пентхаус, и первым делом, как всегда, направились на кухню. Шон сразу же взял телефон, чтобы заказать ужин. Он был категорически, непреклонно против того, чтобы я сейчас что-либо готовила. Во-первых, после того памятного инцидента пару месяцев назад, когда я чуть не устроила пожар, пытаясь поджарить банальную яичницу, он стал относиться к моим кулинарным экспериментам как к угрозе национальной безопасности и моей личной сохранности. А во-вторых, теперь, с моим «положением», как он это называл, этот запрет стал железным, нерушимым правилом, не подлежащим обсуждению.

Мне кажется, что из всех нас, четверых подруг — меня, Виолетты, Кармеллы и несчастной Алессии — по-настоящему, с любовью и умением готовить умеет только Виолетта. Видимо, Энтони в этом плане действительно крупно повезло. Хотя, честно говоря, я сильно сомневаюсь, что она часто стоит у плиты в их особняке — для этого у них, наверняка, есть целый штат поваров.

Мы подождали, пока привезут заказ, поели простой, но невероятно вкусной итальянской еды — пасту с морепродуктами для меня и стейк для него. Я запивала еду апельсиновым соком, а Шон все это время, от начала и до конца ужина, не сводил с меня своего пристального, изучающего взгляда. Его внимание было таким плотным, почти осязаемым, будто он пытался прочитать по моему лицу, по моим глазам, что-то очень важное, какую-то тайну, которую он уже чувствовал, но не мог разгадать.

Потом мы переместились на огромный, утопающий в подушках диван в гостиной и включили какую-то легкую комедию «1+1». Но ни я, ни он не следили за сюжетом, не слышали шуток. В воздухе между нами висело невысказанное, натянутое, как струна. Через несколько минут Шон взял пульт и нажал на паузу, и в просторной, полутемной комнате воцарилась звенящая, напряженная тишина. Он повернулся ко мне, его обычная, привычная сдержанность и отстраненность куда-то бесследно испарились, а глаза светились таким нетерпеливым, живым ожиданием, что у меня перехватило дыхание.

— Ну что, — он тихо улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Его пальцы мягко, но властно переплелись с моими, согревая их. — Кто там? Не томи больше.

Я сделала глубокий, решающий вдох, глядя прямо в его темные, сияющие в полумраке глаза, и прошептала то единственное, самое главное слово, которое навсегда изменило нас обоих, нашу жизнь, наше будущее:

— Мальчик.

И тогда на его лице, обычно таком суровом и непроницаемом, расцвела такая улыбка, такую я видела лишь несколько раз в жизни — в те редкие, по-настоящему счастливые мгновения. Это было чистое, ничем не омраченное, почти детское счастье, которое стерло с его лица все следы усталости, забот и привычной суровости. Он не засмеялся, не воскликнул, не подбросил меня в воздух, как делают герои романтических комедий. Он просто сиял. Изнутри. Он взял мое лицо в свои большие, теплые, шершавые ладони, как самое дорогое и хрупкое сокровище, и поцеловал меня — очень нежно, долго и бережно, словно я была хрупким фарфором, боясь сделать больно.

— Спасибо, — он прошептал, едва оторвавшись, и его низкий, хрипловатый голос дрогнул, надломился от переполнявших его, вырвавшихся на свободу чувств. — Спасибо, что делаешь меня таким счастливым.

От этих простых, таких искренних, выстраданных слов у меня самого собой, предательски, потекли слезы по щекам. Они были теплыми, сладкими и солеными одновременно, и я даже не пыталась их смахнуть.

— Ну чего ты, — Шон проговорил это нежно, с легким, счастливым укором, и большими, грубыми большими пальцами осторожно, почти с благоговением, вытер мои слезы. — Шарлотта, не плачь.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его грудь, в его теплую, твердую футболку, чувствуя под щекой ровный, сильный стук его сердца и знакомый, родной запах его одеколона, смешанный с чем-то неуловимо своим, нашим. Он обнял меня крепко, но очень аккуратно, одной рукой нежно поглаживая мои волосы, а другой рисуя большие, успокаивающие круги на моей спине. Потом он поцеловал меня в макушку, и его губы надолго, тепло задержались в моих волосах, словно желая впитать этот момент в себя навсегда.

И в тот момент, слушая ровный, убаюкивающий стук его сердца под ухом, я подумала, что нет и не может быть на всем белом свете мужчины, которого я могла бы любить сильнее, чем этого — моего сильного, сурового, опасного и такого беззащитно нежного мужчину. Отца моего сына.