Когда молчит сталь

Спустя полгода.

Тишина в спальне была особенной, густой и насыщенной, будто воздух сам застыл в почтительном ожидании. Я сидела, положив ладони на небольшой, но уже явно округлившийся живот. Четыре месяца. До сих пор казалось невероятным.

Как так получилось?

Спросила я себя без упрека, лишь с тихим, почти мистическим изумлением. Получилось как-то само собой, вопреки всем страхам, всем теням прошлого, всем ночным кошмарам. Жизнь, упрямая и настойчивая, взяла свое, пробившись сквозь толщу горя, как первый росток сквозь асфальт.

А Шон... Он был самым счастливым человеком на свете. Он не просто целовал меня — он совершал целый ритуал: сначала находил меня взглядом, потом крепко, почти до хруста обнимал, а потом его губы, теплые и уверенные, касались моего лба, щек, и непременно задерживались на животе, шепча что-то тайное, предназначенное только для них, для тех, кто пока незримо жил во мне. Он кормил меня, как будто я была сделана из хрусталя, исполнял малейшие мои прихоти, и в его заботе не было суеты — лишь глубокая, бездонная, почти благоговейная нежность.

— У вас двойня, — сказал врач на очередном осмотре, и мир на мгновение замер, чтобы потом раскрыться новой, еще более ослепительной и пугающей перспективой.

И вот сегодня, чувствуя под ладонями легкое, едва уловимое шевеление, похожее на порхание крошечных крыльев, я наконец позволила себе подумать об этом всерьез. Небольшая, горькая и в то же время исцеляющая мысль мелькнула в сознании, как луч света в темной комнате:

Судьба забрала у нас одного, чтобы потом подарить сразу двух.

Это не была сделка. Не было ощущения, что Лукаса «заменили». Нет. Его крошечный, ясный образ навсегда остался выжжен в наших сердцах — его первая, беззубая улыбка, его доверчивый, широко раскрытый взгляд. Мы не забывали его и никогда не забудем. Но мы также поклялись — друг другу и его светлой памяти — что не будем обделять любовью тех, кто сейчас растет и набирается сил под моим сердцем.

Две новые жизни. Две новые судьбы, вплетающиеся в причудливый узор нашей семьи. Они были не заменой утрате, а живым доказательством того, что даже после самой холодной и беспощадной зимы может наступить плодородная, щедрая весна. И мы, с незаживающими шрамами на душах и бесконечной, всепобеждающей любовью в груди, были готовы встретить ее во всеоружии.

Я сидела в глубоком кресле у огромного, от пола до потолка, окна, наблюдая, как за его стеклом в ночном небе кружится редкий, ленивый январский снег. Время текло странно, пульсируя: казалось, будто с тех пор, как рухнул старый, привычный мир, прошло не полгода, а целая вечность. И в то же время — всего одно мгновение. Алессия уже успела родить — Виолетта, сияя, как новогодняя елка, сообщила, что на свет появилась девочка. А я теперь жила в добровольном, но строгом затворничестве, не показываясь нигде дальше тщательно охраняемого периметра нашего особняка. Никаких рисков. Никаких случайностей. Только покой, безопасность и тихое, сосредоточенное ожидание.

Мои мысли, как всегда, витали вокруг того, кто же растет у меня под сердцем. Кто они? Два мальчика, шумные и озорные? Две девочки, нежные и хрупкие? Или, может быть, мальчик и девочка... Эта сладкая тайна волновала и тревожила одновременно, заставляя сердце биться чаще, и я ловила себя на том, что считаю дни до той главной встречи. Жду не дождусь!

В тишине особняка, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов, послышались знакомые, тяжелые, уверенные шаги. Шон вернулся. Мы так и не вернулись в пентхаус — то место, где когда-то все случилось, где стены, казалось, до сих пор пропитаны отголосками того кошмара. Энтони сам, без лишних слов, предложил нам остаться здесь, в этом особняке, и фактически отдал его нам. Даже он, человек, казалось бы, высеченный из стали и льда, понимал, что некоторые раны не заживают до конца, и некоторые тени слишком густы и коварны, чтобы возвращаться под их сень.

— Где моя хорошая? — его голос, громкий, наполненный беззаботной нежностью и легкой усталостью, прокатился по холлу, и вскоре он появился в дверях гостиной, весь заснеженный, с румяными от мороза щеками и сияющими глазами.

Я с некоторым трудом, опираясь на подлокотники, поднялась с глубокого кресла навстречу.

— Ты и правда как спелое яблочко, — он широко, по-мальчишески улыбнулся, его взгляд скользнул по моей округлившейся фигуре с такой безграничной любовью и восхищением, что у меня защемило сердце. — Главное — не зажарить тебя случайно у камина.

Я с притворным, игривым возмущением облизнула губы и подошла к нему, обвив его шею руками. Он тут же, привычным жестом, положил свои большие ладони мне на бока, и я вздрогнула от неожиданности.

— Ай! Руки холодные! — вскрикнула я, отскакивая от него, как ошпаренная. — Совсем ледяные!

Он рассмеялся, глубокий, раскатистый, заразительный смех, который наполнил всю комнату теплом и самой настоящей, живой жизнью.

— Виноват, виноват, — сдался он, поднимая руки в шутливой, театральной сдаче. — Совсем заморозил их, пока машину от этого снега чистил. Но кто же виноват, что у меня такая теплая, как печка, жена? Так и тянет прикоснуться, согреться.

И в этом простом, бытовом, до смешного обыденном моменте — в его ледяных руках, в моем возмущении, в его искреннем, громком смехе — была вся наша новая, хрупкая, отвоеванная у судьбы и такая драгоценная нормальность.

— Что насчет шарлотки, — он почесал затылок, смотря на меня с игривым, озорным вызовом в глазах. — Давай приготовим что-нибудь эдакое. Может, печенье? Или же шарлотку? — Он сделал небольшую, многозначительную паузу, с наслаждением подчеркивая каламбур.

Я не смогла сдержать широкой, счастливой улыбки и кивнула, чувствуя, как сердце наполняется теплом от этой простой, домашней, такой милой идеи. Мы, взявшись за руки, направились на просторную, залитую мягким, желтоватым светом кухню. Шон с размахом, будто открывая сокровищницу, распахнул холодильник, заглядывая внутрь с видом опытного полководца, оценивающего стратегические запасы.

— Итак, что будем готовить, шеф? — он перевел на меня задумчивый, исполненный ложной серьезности взгляд. — Я бы, наверное, проголосовал за шарлотку. Классика. Хотя, — он снова подошел ко мне и нежно, почти благоговейно поцеловал в лоб, — У меня уже есть своя, самая лучшая и самая сладкая Шарлотта на свете. Господи, как же я тебя люблю. И шарлотку, и тебя.

От его слов, от этого простого, нежного жеста по спине пробежали мурашки. Я рассмеялась, легкий, счастливый, очищающий душу смех, который, казалось, окончательно отгонял последние, цепкие тени прошлого.

— Давай действительно шарлотку приготовим, — согласилась я, чувствуя, как на душе становится светло, просторно и невероятно спокойно.

Он кивнул с энтузиазмом, и мы дружно принялись за дело. Он, как настоящий добытчик, доставал продукты с самых верхних полок, а я, вдохновленная, расставляла по столу миски, венчики и мерные стаканы. Вскоре на столе выстроился в аккуратный ряд целый арсенал: мука, сахар, яйца, а в большой миске лежала душистая горка очищенных и нарезанных тонкими дольками яблок, наполняя воздух сладковатым, свежим, осенним ароматом.

Мы работали в слаженном, почти идеальном тандеме, напевая под включенное на комфортной громкости колонки. Он, сосредоточенно высунув кончик языка, взбивал тесто, а я, стоя рядом, с важным видом добавляла по щепотке ароматной корицы в яблочную начинку. Иногда его рука, испачканная в муке, нежно, почти случайно касалась моего живота, и он что-то тихо, по-секретному шептал, заставляя меня улыбаться еще шире и смущенно краснеть.

В этой простой, совместной, почти медитативной готовке, в наших случайных, полных любви прикосновениях и общем смехе была та самая мирная, обыденная, настоящая жизнь, о которой мы когда-то только смели мечтать. И в густеющем аромате яблок, корицы и ванили, начинавшем наполнять кухню, был самый главный вкус на свете — вкус нашего общего, такого простого и такого бесценного счастья.

Мы поставили благоухающую будущим пирогом форму в разогретую духовку и засекли время, как два самых ответственных и важных в мире кондитера. Пока наша шарлотка медленно румянилась, Шон растапливал на плите плитку горького шоколада, и вскоре в наших руках оказались большие, согревающие ладони кружки с дымящимся, ароматным какао, увенчанными пышной, тающей шапкой зефира.

Мы, как два довольных кота, перебрались в уютную гостиную, где Шон с настоящим мастерством и знанием дела обустроил наше вечернее «гнездо» — застелил диван огромными, невероятно мягкими пледами из самой толстой, грубой шерсти. Через некоторое время на кухне зазвенел таймер, торжественно возвещая о готовности нашего кулинарного шедевра. Мы, вернее, Шон, облачившись в прихватку с изображением злобного рычащего медведя, достал из духовки идеально пропеченную, золотисто-коричневую шарлотку, от которой шел такой соблазнительный, сногсшибательный аромат корицы, ванили и печеных яблок, что слюнки текли рекой. Пока он ловко и аккуратно орудовал ножом, я ходила вокруг него, выставив вперед свой живот, как некий почетный знак, и с гордым, материнским видом наблюдала, как мой грозный муж справляется с обязанностями главного десертника.

Вскоре мы, нагруженные добычей, вернулись в гостиную с двумя дымящимися тарелками, на которых лежали внушительные, щедрые куски пирога. Шон устроился на диване, полулежа и полусидя, забросав себя подушками, а я устроилась между его ног, удобно прислонившись спиной к его твердой, надежной груди. Он накрыл нас обоих теплым, тяжелым пледом с ног до головы, создав идеальный, непроницаемый для внешнего мира маленький мирок, и включил на большом экране «Один дома» — нашу неизменную, вечную классику для таких вот уютных, домашних вечеров.

И вот мы сидели, закутанные в тепло и уют, под мерцание разноцветных елочных гирлянд, доставшихся в наследство от недавно прошедших праздников. Мы ели теплую, тающую во рту, невероятно вкусную шарлотку и заразительно, громко смеялись над проделками маленького Кевина МакКалистера. А Шон время от времени, будто не в силах сдержать переполнявшие его чувства, наклонялся и касался губами моей шеи, моего плеча, оставляя легкие, нежные, горячие поцелуи. Иногда он просто задерживался, прижавшись щекой к моей голове, вдыхая запах моих волос, и мы так и сидели, замершие, слушая, как смеемся в унисон и как за большим окном тихо, бесшумно падает пушистый зимний снег. В этот миг не было ни прошлых ран, ни будущих тревог. Было только теплое, безмятежное, наполненное до краев «сейчас», пропитанное любовью, ароматом домашней выпечки и тем тихим, глубинным счастьем, которое мы, наконец, сумели обрести и удержать.

— Люблю тебя, — прошептала я, прижимаясь щекой к его теплой, упругой груди под шерстяным пледом, чувствуя, как от этих простых слов по всему телу разливается блаженная, ленивая истома.

Он в ответ поцеловал меня в макушку, его губы были мягкими, чуть шершавыми и безгранично нежными.

— Я тоже тебя люблю, — его голос прозвучал тихо, глубоко, прямо у моего уха, и эти слова отозвались эхом в самом сердце. — И этих двух люблю. Всей душой. Моя семья.

Его рука, лежавшая у меня на животе, принялась медленно, ласково, почти с благоговением гладить его через тонкую ткань моей одежды. В этом простом, повторяющемся движении было столько безграничной любви, немого обещания и абсолютной защиты, что у меня на глаза, против воли, навернулись предательские слезы счастья. В них не было и капли былой горечи — только переполнявшая, распирающая душу благодарность за это второе, дарованное нам чудо, за этот бесценный шанс, который подарила нам судьба.

Фильм давно закончился, и в гостиной царила тихая, умиротворенная, бархатная темнота, нарушаемая лишь призрачным мерцанием уличных фонарей сквозь узор на замерзшем окне. Мы еще немного посидели в полной тишине, просто наслаждаясь ею, этой близостью и полным пониманием друг друга без единого слова, а потом Шон осторожно помог мне подняться с дивана.

Мы, взявшись за руки, как два подростка, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и зашли в нашу общую спальню. Без лишних слов, понимая друг друга с полувзгляда, мы направились в ванную. Он включил воду, отрегулировал температуру, и вскоре вся комната наполнилась густым, теплым, ароматным паром. Мы вошли под струи вместе, и он бережно, с какой-то особой внимательностью, помог мне вымыть спину, его движения были медленными, полными заботы и чего-то похожего на поклонение. Потом он наклонился, и его губы, горячие от воды, прикоснулись к моему влажному, округлившемуся животу, шепча что-то сокровенное, что тонуло в шуме льющейся воды, но что я понимала и чувствовала всем своим существом.

Это был не просто гигиенический душ. Это был наш маленький, интимный ритуал очищения и единения, где под струями теплой воды смывалась не только усталость прошедшего дня, но и последние, почти невидимые следы прошлых тревог и страхов. Мы стояли, плотно обнявшись, два человека, накрепко связанные самой прочной и вечной в мире связью — любовью, болью потери и новой, дарованной им надеждой.

После душа, в прохладной, свежей чистоте постели, я прижалась к Шону всем телом, ощущая под ладонью знакомый, рельефный пейзаж его мускулистой груди. Я подняла голову и нашла его губы своими в мягком, вопрошающем, чуть неуверенном поцелуе. Он ответил немедленно, но без привычной спешки и напора, как будто вкушая каждое мгновение, каждое прикосновение.

Однако мое дыхание вскоре начало сбиваться, становиться чаще, сердце застучало громче, гулко, и этот нарастающий ритм, казалось, передался и ему. Его поцелуй стал интенсивнее, глубже, в нем появилась знакомая, животная, дикая нота желания, но на этот раз приправленная новой, почти благоговейной осторожностью. Его рука скользнула по моему бедру, и ладонь была обжигающе горячей на моей коже.

Он перевернулся на бок, чтобы ни в коем случае не давить на живот, и его губы оторвались от моих, чтобы проложить влажный, горячий, неторопливый путь по моей шее к ключице. Я издала тихий, сдавленный стон, впиваясь пальцами в его еще влажные волосы. Его рука медленно, плавно, как бы ощупывая каждый сантиметр, скользила вверх по внутренней стороне моего бедра, и все мое тело мгновенно напряглось в сладостном, мучительном предвкушении.

— Ты уверена? — прошептал он прямо мне в ухо, его голос был хриплым, пропитанным страстью, но в нем ясно читалась тревожная, бережная забота.

В ответ я лишь сильнее, почти с отчаянием, притянула его к себе, безмолвно, но очень ясно давая ему понять, что хочу этого. Что хочу его. Сейчас. Здесь.

Он понял. Его прикосновения стали увереннее, тверже, но оставались невероятно, почти болезненно нежными. Он знал мое тело как свои пять пальцев, и сейчас его пальцы двигались с особым, бережным, выверенным мастерством, отыскивая те самые точки, что заставляли меня выгибаться и стонать тихо, приглушенно, чтобы не нарушить царящую в особняке ночную тишину. Он входил в меня медленно, осторожно, давая привыкнуть каждому мускулу, каждому нерву, его взгляд не отрывался от моего лица, ловя каждую тень удовольствия, каждую морщинку на лбу.

И это было совсем иначе, чем раньше. Не было прежней неистовой, всесокрушающей, дикой ярости. Это было медленное, глубокое, почти медитативное единение, больше похожее на старинный, ритуальный танец. Каждое движение было наполнено не только страстью, но и безмерной, щемящей нежностью, и тем безмолвным обещанием, что мы читали в сияющих глазах друг друга. Он держал меня за руку, наши пальцы сплелись в тугой, влажный замок, и в этом простом сплетении было сейчас гораздо больше близости и доверия, чем в самом интимном акте.

Когда волна накатила, она была не ослепляющим, коротким взрывом, а долгим, глубоким, согревающим душу изнутри, волнообразным высвобождением. Я зажмурилась, прижавшись лбом к его мокрому от пота плечу, а его имя сорвалось с моих губ тихим, прерывистым, надорванным выдохом. Он последовал за мной вскоре, его тело на мгновение напряглось, как тетива лука, и он прошептал мое имя, как самую главную в мире молитву, прежде чем полностью обмякнуть рядом со мной, не отпуская из своих крепких, надежных объятий.

Мы лежали, тяжело и прерывисто дыша, и в звенящей тишине комнаты было слышно, как бьются в унисон наши сердца, постепенно возвращаясь к своему нормальному, спокойному ритму. Он поцеловал меня в висок, и в этом поцелуе не было и намека на страсть — только бесконечная, бездонная благодарность и всепоглощающая любовь. И под тяжелым, теплым одеялом, в полной безопасности его сильных рук, я засыпала с одной-единственной, ясной мыслью: мы не просто пережили бурю. Мы построили новую, несокрушимую гавань. И она была в миллион раз прочнее и надежнее всего, что мы знали раньше.

— Шон? — прошептала я уже в полудреме, проводя ладонью по его груди, ощущая под пальцами ровное, спокойное биение его сердца.

Он приоткрыл один глаз, и в полумраке комнаты я увидела, как уголок его губ тронула знакомая, любящая улыбка.

— Да, моя рыжая вредина? Что-то не спится?

— А вот как бы мы назвали детей? — выдохнула я, чувствуя, как сердце замирает от странной смеси волнения, нежности и священного трепета. — Вот если, например два мальчика?

Он повернулся на бок, чтобы лучше видеть мое лицо в сумраке, и его взгляд стал мягким, задумчивым, глубоким.

— Как бы ты сама хотела их назвать? — переспросил он, поглаживая мою спину широкой, теплой ладонью. — Твое слово для меня закон. Ты их носишь, ты и решай.

— Я не знаю, — честно призналась я, теряясь в бесконечном море возможностей. — Мальчики это так ответственно. Имена должны быть сильными. — Я помолчала, собираясь с мыслями, глядя в темноту над нами. — Ну, а дочку я бы, наверное, назвала... Марта.

Имя прозвучало в ночной тишине комнаты тихо, светло и как-то по-домашнему уютно.

— Марта, — повторил Шон, как бы пробуя его на вкус, растягивая звуки. — Мне нравится. Это сильное, доброе имя. Оно подойдет. — Он наклонился и поцеловал меня в плечо, его губы были теплыми и мягкими. — А если мальчик и девочка? Марта и...?

Я задумалась, перебирая в голове десятки имен, одно другого краше.

— Может быть... Кинг? — предложила я неуверенно, сомневаясь. — Или Марк? А как тебе Оливер?

Шон задумчиво покачал головой, его пальцы нежно переплелись с моими.

— Кинг... — он поморщился. — Звучит слишком уж по-босски, по-гангстерски. Не хочу, чтобы на ребенка с пеленок давило бремя такого имени. Марк... — Он улыбнулся в темноте. — Неплохо, классика. А Оливер... — Он замолчал, обдумывая, и я почувствовала, как он кивает. — Оливер... Да, мне нравится. Звучит солидно, по-европейски, но без вычурности. Оливер и Марта.

— Оливер и Марта, — прошептала я, уже ясно представляя себе серьезного мальчика с голубыми, как у отца, глазами и рыжеволосую девочку. — Да, это... Это действительно прекрасно.

— Тогда решено, — он обнял меня крепче, его рука легла на мой живот, как бы заключая в кольцо защиты всех троих. — Какими бы они ни были, Марта и Оливер уже самые любимые на свете. Или два Оливера, — он хитро подмигнул мне в темноте, и я почувствовала, как он улыбается. — Хотя, честно говоря, с двумя мальчишками-озорниками нам точно не будет ни минуты покоя.

— Ну а вот если две девочки, — не унималась я, чувствуя, как в груди распускается теплый, нежный цветок от этих сладких размышлений. — То Марта и...? — спросила я, замирая в ожидании.

Шон задумался, его пальцы продолжали нежно, ритмично перебирать прядь моих волос.

— Ева? — предложил он, и имя прозвучало мягко, лаконично и как-то очень светло. — Просто и красиво. Вечное имя. Марта и Ева.

Я улыбнулась, тут же представив двух сестер с такими именами — одна, возможно, с более твердым, решительным характером, как подобает Марте, а вторая — нежная, светлая и кроткая, как библейская Ева.

— Или Валентина, — продолжил он, и в его голосе послышалась легкая, ностальгическая, теплая нотка, будто это имя было связано с каким-то добрым воспоминанием.

— Валентина... — протянула я, пробуя имя, перекатывая его на языке. Оно казалось теплым, уютным, несущим в себе отголоски какой-то семейной истории. — Это прекрасный выбор.

— А еще есть Вероника, — добавил Шон, и в его глазах, будто даже в темноте, мелькнула знакомая озорная искорка. — Звучит элегантно, сильно, с характером. Марта и Вероника — как две настоящие королевы, которым покорится весь мир.

Я рассмеялась, счастливая, взволнованная и немного растерянная от такого богатства выбора.

— Мне нравятся все варианты, — честно призналась я, прижимаясь к нему еще теснее. — Ева, Валентина, Вероника... Каждое имя кажется особенным, своим. Как бы мы ни назвали наших дочек, они будут самыми любимыми и самыми красивыми на свете. И как бы мы ни назвали наших сыновей, — добавила я, чувствуя, как он улыбается.

— Это точно, — прошептал он, снова целуя меня в макушку, и в его поцелуе была вся вселенная. — Главное, чтобы они были здоровы, счастливы и знали, как безумно их любят. А имена мы обязательно выберем для них самые лучшие. Самые подходящие. Вместе.