Когда молчит сталь

Сегодня Виолетта буквально ворвалась в мою жизнь, как спасательный десант, объявив, что нам срочно, немедленно и безоговорочно требуется «терапевтический шопинг». Хотя я и не чувствовала себя истощенной, в ее настойчивости, в этом властном блеске в глазах, была та самая, единственно верная забота, которую я сейчас так ценила — не жалость, а решительное желание выдернуть с корнем из четырех стен, где каждая знакомая тень, каждый предмет мог навевать тяжелые, липкие мысли.

Мы зашли в один из тех бутиков. Воздух здесь был дорогим, пахнул выделанной кожей, новым шелком и едва уловимыми нотами аммиака от безупречной чистоты. Свет лился неярко, почти интимно, лаская фактуры тканей и подчеркивая богатство, глубину оттенков. Виолетта сразу же включилась в процесс с энергией и фокусом полководца, планирующего решающее сражение. Она снимала с вешалок платья, блузки, комбинировала, казалось бы, несочетаемые вещи и заставляла меня примерять одно за другим. И что удивительнее всего — мне было по-настоящему хорошо. Ее безостановочная, живая болтовня, ее абсолютная, врожденная уверенность и эти простые, почти детские радости от новой вещицы создавали вокруг нас невидимый, но прочный защитный кокон, отсекающий внешний мир со всеми его печалями.

— О, смотри! — она внезапно воскликнула, словно обнаружив клад, держа в руках изящный топик сложного, архитектурного кроя. — Попробуй вот этот. Смотри, какой он интересный, идет как корсет, но без всего этого стягивающего ужаса и костей. — Она поднесла его ко мне, ее глаза блестели азартом охотницы. — Я думаю, тебе бы подошел идеально... Наверное, зеленый цвет, чтобы подчеркнуть твои волосы, либо же классический черный, для контраста. Ты какой хочешь?

Я посмотрела на нее — на ее воодушевленное, живое лицо, на эту простую, прекрасную нормальность, которую она мне так настойчиво дарила, — и рассмеялась. Свободно, легко, из глубины души, почти как в той, «другой» жизни.

— Давай все, — сказала я, разводя руками в шутливом, почти царственном жесте. — Я не буду мелочиться. Если уж выбирать, то только так.

Ее лицо озарила широкая, победоносная улыбка.

— Вот это по-нашему, — она тут же, с скоростью фокусника, схватила оба топика и сунула мне в руки. — Теперь иди в примерочную, а я пока поищу тебе к ним юбку или брюки. Двигайся, двигайся! Не задерживай прогресс!

Не прошло и нескольких минут, как дверь в мою примерочную с легким, решительным стуком распахнулась. Виолетта влетела внутрь, не испрашивая разрешения и не заботясь о том, что я могла быть в процессе переодевания. Да и мне, в ее обществе, было не до ложного стеснения. Мы прошли через слишком многое, через кровь и боль, чтобы такие мелочи, как нагота, имели какое-либо значение.

— Смотри! — она, не теряя ни секунды, продемонстрировала свою свежую добычу. На одной руке висели брюки свободного, почти богемного кроя. — Вот такие брючки, идут как бананы, очень сейчас в моде. Удобно и стильно одновременно. — Она тут же, не переводя дух, переключила внимание на другую руку, где болталась юбка из струящегося, невесомого материала. — А вот тут, смотри, какая юбка. В пол, с таким вот высоким, до бедра разрезом. На каблуках это будет просто убийственно. Буквально.

Она стояла посреди примерочной, словно на подиуме, ее глаза горели азартом настоящей охотницы за стилем, а в руках она держала не просто предметы одежды, а оружие. Оружие для возвращения к жизни, для восстановления личности, для того, чтобы снова почувствовать себя женщиной, а не воплощением горя. В этой ее бесцеремонности и энергичной, почти хаотичной суете не было ничего грубого или неуважительного. Напротив, это было проявление самой искренней, самой действенной заботы — она не давала мне застрять в трясине своих мыслей, заставляя смотреть на ткани, на цвета, на фасоны, возвращая к простым, но жизненно важным женским ритуалам.

— Ну что, будем пробовать? — она повесила оба варианта на крючок и уставилась на меня с немым вызовом, словно говоря: «Выбирай жизнь, выбирай что-то новое, выбирай себя».

— Давай всё, — я с ухмылкой повторила свою новую, обретенную сегодня мантру, сгребая с ее рук и брюки-бананы, и струящуюся юбку, и еще пару вещей, которые она успела подцепить по пути.

Следующие полчаса превратились в хаотичный, веселый и невероятно целительный марафон примерок. Мы с легкостью перебывали в шкуре парижских моделей, голливудских кинозвезд и бунтарок с Ист-Виллидж, скидывая и натягивая наряды с быстротой, которой позавидовала бы любая команда пит-стопа «Формулы-1». Виолетта комментировала каждый образ, то критично хмурясь и заставляя снимать «это безобразие», то одобрительно щелкая языком и заявляя: «Вот это да, это твое!».

И все это время она расплачивалась черной картой Энтони с такой небрежной, почти вызывающей легкостью, словно щелкала семечки. Цены, судя по биркам, были астрономическими, но она не удостаивала их даже мимолетного взгляда. Ей было совершенно насрать. Это было не показное, маниакальное расточительство, а ее естественное, врожденное состояние — мир, в котором деньги были просто инструментом, воздухом, а желала она сейчас одного: чтобы у меня, у ее подруги, появилось хоть немного поводов для улыбки, для ощущения себя живой.

Наконец, нагруженные внушительными, тяжелыми брендовыми сумками, мы вывалились из бутика на оживленную, шумную нью-йоркскую улицу. Виолетта уверенно повела меня к своему Aston Martin цвета спелого манго, нагло припаркованному в неположенном месте, но, видимо, ее это волновало так же мало, как и заоблачные ценники.

Мы сели внутрь, салон пах дорогой кожей и ее изысканными, холодными духами. Она повернула ключ, и мощный, отлаженный мотор рыкнул ей в ответ низким, угрожающим басом. Одним движением она включила музыку — что-то громкое, ритмичное, с бьющим через край драйвом, — и мы тронулись, легко и стремительно растворяясь в бесконечном потоке машин.

Окна были опущены, теплый ветер трепал наши волосы, а музыка заглушала оглушительный городской шум, создавая наш собственный, маленький, неукротимый мир. Она вела машину уверенно, агрессивно и немного бесшабашно, и я, откинувшись на мягкое кожаное сиденье, просто смотрела на мелькающие за окном огни незнакомых улиц, чувствуя, как понемногу оттаиваю.

Мы ввалились в особняк Скалли, как ураган, сметающий все на своем пути, и оставили целые горы роскошных сумок на попечение бесстрастной, но эффективной прислуги. Виолетта, не сбавляя оборотов, пронеслась по холлу с криком:

— Энтони! — и скрылась в его кабинете, хлопнув дверью.

Я с почти животным облегчением плюхнулась в глубокое кожаное кресло в гостиной, чувствуя приятную, здоровую усталость в ногах после нашего шопинг-марафона. Через несколько минут Виолетта вернулась, но уже не одна. На ее руке, как маленький командир, сидел Логан, явно успевший за время нашего отсутствия как следует пошалить — его темные, непослушные волосы были взъерошены, щеки раскраснелись, а в маленьком, цепком кулачке он сжимал игрушечную машинку.

— Ты не против, если он с нами? — спросила она тихо, и в ее голосе вдруг прозвучала та самая, редкая для нее осторожность, та боязнь нечаянно причинить боль, что выдавала всю глубину ее заботы.

— Нет, нет, ты что, — я тут же, почти инстинктивно, заулыбалась, глядя на малыша, на это воплощение чистой, неосознанной жизни. — Какой против? Я только за.

Мы устроились на огромном, мягком, как облако, ковре в специально отведенной игровой зоне. Логан с серьезным, деловым видом принялся показывать мне свои сокровища, а мы с Виолеттой, с радостью возвращаясь в детство, подыгрывали ему, строили шаткие башни из ярких кубиков и с шумом катили машинки, заполняя комнату беззаботным смехом и милым, наивным лепетом.

И вот, в один из таких спокойных, умиротворенных моментов, когда Логан увлекся новой, сложной игрушкой, Виолетта тихо, почти неслышно позвала меня:

— Шарлотта... — она заколебалась, что было для нее крайне нехарактерно. — Могу я задать вопрос, но сразу говорю, прости, если он будет для тебя сложным. Ты можешь не отвечать.

— Да, конечно, — я кивнула, сердце на мгновение екнуло, и я почти физически ощутила, о чем может пойти речь.

— Ты уже думала... — она сделала паузу, тщательно подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. — Может, вы с Шоном попробуете снова? Я понимаю, что прошло мало времени... Что боль еще не утихла, не зажила. — Она виновато, по-девичьи улыбнулась, будто извиняясь за саму возможность такого вопроса, за вторжение в самое святое. — Но когда ты была мамой, ты так сияла. Я просто... Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Шарлотта. Чтобы твое счастье было не только как оболочка, как маска, но и внутри, в самой глубине. — Она посмотрела на Логана, беззаботно возившего машинку, а потом снова на меня, и в ее взгляде была бездонная нежность. — Может, даже если и не ребенок прямо сейчас... Может, там собаку? Кошечку? Что-то живое, теплое, что будет ждать тебя дома, радоваться тебе и беззаветно дарить тебе свою любовь.

В ее словах не было ни капли нажима, никакого давления. Только искренняя, почти материнская забота и горячее, нетерпеливое желание видеть меня исцеленной, целой. Она не требовала ответа, не ждала немедленного решения. Она просто осторожно, бережно приоткрывала дверь в возможное будущее, давая мне знать, что готова поддержать любой, самый неожиданный мой выбор.

— Вообще... — прошептала я, глядя в узоры на персидском ковре, где Логан усердно возил свою машинку. — Я не думала об этом, не решалась. Но мне кажется, что Шон — да. Он думал. По нему видно, что он хочет семью, хочет продолжения. — Голос снова, предательски, задрожал. — А я боюсь, что это будет предательством. Ведь Лукас... — Я закрыла глаза, сжимая веки, чтобы удержать нахлынувшие слезы. — Просто как-то... Не по себе становится. Я так веселюсь сегодня, смеюсь, хотя прошел всего месяц. Как будто я забываю его. Как будто стираю его память.

Теплая, сильная рука Виолетты легла поверх моей, крепко, почти до боли сжимая пальцы.

— Это не будет предательством, — ее голос прозвучал твердо, ясно и неоспоримо, без тени сомнения. — Наоборот. Ты отпустишь его и перестанешь мучить себя. Ты дашь ему покой, а себе — шанс. Стоит попробовать. Хотя бы просто попробовать...

— Я боюсь, Виолетта, — вырвалось у меня, и в этом сыром, оголенном признании была вся моя уязвимость, весь мой, не заживший страх. — Я так боюсь. Боюсь, что и другого ребенка заберут. Что я снова все потеряю. Я не переживу этого. У меня просто не хватит сил.

Виолетта отпустила мою руку, чтобы взять меня за подбородок и мягко, но властно заставить посмотреть ей прямо в глаза. Ее карий взгляд был твердым, как закаленная сталь, и таким же непоколебимым.

— Никто не заберет их, — произнесла она, и каждое слово было похоже на клятву, высеченную на граните. — Больше. Никто. Ни один человек в этом мире не посмеет даже посмотреть в их сторону. Мы уничтожим всех, кто попробует. Это я тебе обещаю. Как подруга.

В ее словах не было ни капли пустой бравады или истерики. Только холодная, безжалостная, выстраданная уверность женщины, которая знала цену таким обещаниям, знала их вес и была готова их выполнить, не моргнув глазом.

Я глубоко, с трудом вздохнула, чувствуя, как тяжелый, давящий камень на сердце немного, на миллиметр, сдвигается.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо, что спросила об этом. Что не боишься спрашивать и говорить прямо, в лоб... Все остальные думают, что я сахарная, хрустальная. Ну, кроме вас с Энтони. Остальные ко мне относятся как к божьей коровке, которую можно раздавить одним неловким движением, одним не тем словом.

Виолетта усмехнулась, и в ее улыбке появилась знакомая, острая, как бритва, насмешка.

— Плевать на них. Ты сильнее, чем они думают. В десять раз сильнее. И ты не одна. Запомни это раз и навсегда.

— Кстати, скажи спасибо Энтони, — добавила я, вспомнив тот тяжелый миг. — Что он тоже не оставил меня. Тогда, на похоронах... Он даже меня обнял. Для поддержки.

Лицо Виолетты озарила яркая, теплая, почти счастливая улыбка при упоминании мужа. В ее глазах читалась та тихая, глубокая гордость и нежность, которые появляются, когда видишь реальные, зримые плоды своих усилий. Ведь она до сих пор, каждый день, борется, чтобы он стал хорошим, человечным, а не таким, каким был раньше — холодной, расчетливой машиной. И у нее это получалось. Очень сильно. Энтони стал человечнее, мягче в своих проявлениях, и все это — благодаря ей, ее упрямой, бесстрашной любви.

— Не бери в голову, — махнула она рукой, отмахиваясь от благодарности, но я видела, как она тронута. — Я скажу ему спасибо, хотя он, конечно, буркнет что-нибудь вроде «не за что» или просто промолчит, сделав вид, что не слышал. Он еще у нас такой «стесняшка». — Она произнесла это с такой любящей, снисходительной нежностью, что я невольно улыбнулась. — Жаль, что меня не было рядом с тобой тогда. Я пыталась достучаться до него, чтобы меня не увозили, умоляла, но видишь. Не получилось. Его слово — закон. Если бы не снотворное...

В ее голосе на миг прозвучала старая, знакомая досада, но она тут же, усилием воли, отогнала ее, переведя разговор на более светлые темы.

— А что там у Алессии? — спросила я, чтобы окончательно сменить курс.

— А ты же не знаешь! — воскликнула Виолетта, ее глаза снова заискрились, на этот раз от чисто радостных, почти детских новостей. — Алессия-то у нас беременная! Вот так вот. Узнали как раз там, на острове. Представляешь?

— Правда? Это же замечательно! Я очень рада за нее, — моя улыбка стала шире, искренней, от сердца.

Алессия, которая смогла-таки, вопреки всему, растопить лед в сердце Каспера Риццо. Хоть и поначалу она угасала на глазах, почти целый год просидев взаперти в своей комнате, заливая беспросветным горем свое несчастное прошлое. А сейчас... Сейчас он ее любит.

— Представляешь? — Виолетта понизила голос, словно делилась самым сокровенным, государственным секретом. — Каспер Риццо, айсберг, который, казалось, был высечен из вечной мерзлоты, теперь бегает за ней, как юнец, и сам втихаря изучает каталоги детских вещей. Мир определенно стал сложнее и страннее, — она рассмеялась, и в этом смехе был неподдельный восторг перед тем, как любовь может менять даже самых, казалось бы, непробиваемых и опасных людей.

— Мама! — внезапный звонкий, требовательный визг Логана заставил нас обеих вздрогнуть и прервал наши грезы. Он тыкал пухлым пальчиком в свой животик, смотря на Виолетту большими, полными трагизма глазами. — Есть!

Мы замерли на секунду, глядя на эту комичную сцену, а потом я не смогла сдержаться. Из моей груди вырвался смех — не тихий и вежливый, а настоящий, громкий, заразительный и искренний, тот самый, что идет из самой глубины души, из самого ее нутра, и которого не было так долго, что я уже забыла, как это.

— О, господи, — фыркнула Виолетта, качая головой, но ее губы тоже растянулись в широкой, счастливой улыбке. — Вечно он голодный. Пойдем его покормим, этого тирана.

А потом ее взгляд, сияющий и влажный, встретился с моим. И в ее глазах я увидела не просто радость, а нечто большее — чистое, неподдельное, почти торжествующее удовольствие и легкое, почти благоговейное изумление. Она смотрела на меня, на мое по-настоящему смеющееся лицо, на слезы, выступившие на глазах от смеха, как на самое дорогое, самое хрупкое и самое важное чудо, которое ей удалось совершить. Это был тот самый момент, тот самый итог, ради которого она и затеяла весь этот безумный день — увидеть не бледную тень горя, а живой, настоящий, яркий свет в моих глазах. И она его добилась.

— Мама! — завизжал снова Логан, теряя последние остатки терпения.

— Да чего ты так кричишь? Уже несем, уже! — с преувеличенным вздохом выдохнула Виолетта, легко подхватила его на руки.

Мы встали и пошли на кухню, просторную и сияющую стерильной чистотой. Виолетта усадила Логана в его детский стульчик. Затем она с привычной ловкостью достала из холодильника пюре, разогрела его и дала ему маленькую ложку. Логан с деловым видом принялся уплетать еду, размазывая половину по лицу.

— Он на Энтони сильно похож, — прошептала я, наблюдая за этой идиллией.

— Характер хоть бы не его, — улыбнулась Виолетта, опираясь о столешницу. — Хотя по нему уже сейчас можно сказать, что он весь в отца. Упрямый, своевольный. Проказничает, что только не делает, испытывает нервы на прочность.

— Ну это же еще ребенок, — я налила себе в высокий стакан апельсинового сока. — Все дети такие.

— Это не ребенок, это демон, — расхохоталась Виолетта. — Настоящий, полноправный демон в образе ангела.

Логан, словно почувствовав, что о нем говорят, на секунду оторвался от еды и посмотрел на нас чуть хмуро, с характерным прищуром, до боли напоминающим Энтони.

— Он злится, — заметила я. — Есть любит очень?

— Ты не представляешь, — выдохнула она, с любовью глядя на своего сына. — Ну когда мы были на острове, он не сильно-то и много ел, капризничал. А вот когда дома, то постоянно что-то жует. Настоящий маленький обжорка.

Я смотрела на них — на Виолетту, такую сильную и в то же время такую нежную, и на Логана, этого живого, здорового, капризного малыша.

— Мама, пить, — снова позвал Логан, на этот раз указывая пухлым пальчиком на мой стакан с апельсиновым соком.

Виолетта, не теряя ни секунды, достала из холодильника бутылочку с яблочным соком, налила ему в яркий пластиковый стакан и протянула. Логан бережно взял его обеими ручками и стал пить, сосредоточенно хмуря бровки. Конечно, часть сока пролилась на его футболку, но Виолетта ловко подставила ладонь под его подбородок, поймав сладкие капли.

Логан, напившись, с грохотом поставил стакан на столик своего стульчика, торжественно вытер рот тыльной стороной ладошки и с новыми силами принялся за пюре. А потом его взгляд нашел Виолетту. Большие голубые глаза, точь-в-точь как у отца, вдруг смягчились, он наклонил голову набок и начал строить ей глазки, загадочно улыбаясь одним уголком рта.

— Что хочешь? — спросила она, стараясь сохранить строгость, но в уголках ее губ уже играла улыбка.

Я не смогла сдержать тихого смешка, наблюдая, как этот карапуз, сам того не осознавая, пытается очаровать собственную мать. Логан еще раз предательски поморгал длинными ресницами.

— Конфетку, — прошептал он заговорщицки, его шепот был полон надежды.

— Конфетку? — Виолетта подняла бровь. — Ты еще пюре не доел. Ничего я тебе не дам.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Личико Логана помрачнело, будто на него надвинулась грозовая туча. Без лишних раздумий он схватил почти полную тарелочку с пюре и с силой швырнул ее на пол. Желтая масса брызнула во все стороны.

— Я сейчас папу позову, — голос Виолетты стал ледяным и ровным. Она даже не повысила тона. — Папа!

— Нет! — закричал Логан, и в его крике было столько панического ужаса, что я инстинктивно прикрыла рот рукой, стараясь не рассмеяться громче.

— Папа! — позвала Виолетта еще раз, уже громче, поворачиваясь к выходу из кухни.

— НЕТ! — заорал Логан уже в истерике, принявшись барабанить обоими кулачками по столику стульчика. — НЕ НАДО ПАПУ! НЕ-НА-ДО!

— Тогда почему ты выкинул пюре? — Виолетта скрестила руки на груди, ее взгляд был непреклонен.

И в этот самый момент в дверном проеме кухни возник Энтони. Он не сказал ни слова. Просто вошел. Его мощная фигура заполнила пространство, а тяжелый, испытующий взгляд упал на сына.

Логан застыл, как вкопанный. Вся его истерика мгновенно испарилась. Он выпрямил спинку, сложил ручки на столике и надул губы, пытаясь придать своему перепачканному пюре личику выражение непротивленческого смирения. В его позе читалась вся вселенская скорбь невинно осужденного, но и тень неподдельного страха перед отцовским судом.

— Что случилось? — Энтони вошел на кухню, и воздух сразу стал гуще. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по разводам на полу, потом медленно поднялся на Виолетту.

— Он не ест, — отчеканила она, скрестив руки на груди.

Энтони тяжело вздохнул, словно перед ним поставили неразрешимую задачу. Он подошел к стульчику, взял салфетку и грубовато, но без злобы, вытер Логану рот.

— Льдинка, ну пусть не ест. Насильно кормить? Вырастет — сам нажрется.

— Он едой бросается! — воскликнула Виолетта, разводя руками. — Смотри, какой бардак!

Энтони бросил взгляд на пюре на полу и брезгливо поморщился.

— Да и что такого? Я эти пюре бы сам нахер не ел. На вкус как шпаклевка.

— Пап... Конфетку, — прошептал Логан, ловя момент и заглядывая отцу в глаза с таким обожанием, что тому было не устоять.

Энтони замер на мгновение, изучая сына. Потом развернулся и твердым шагом направился к шкафу. Движения были резкими, точными. Он достал упаковку, вскрыл ее одним движением, извлек одну конфету и так же молча протянул Логану. Тот схватил добычу с торжествующим видом.

— Энтони! — голос Виолетты звенел от возмущения. — Он тогда вообще ничего есть не будет! Ты ему сейчас весь режим сломаешь!

Энтони медленно повернулся к ней. Его глаза сузились в опасные щелочки.

— В чем проблема? — его голос прозвучал тихо, но весомо. — Он хочет сладко — он его получил. Все честно.

— Потом сам будешь с ним у стоматолога сидеть, — фыркнула Виолетта, хватая меня за руку. — Пошли, Шарлотта, тут мафиозный босс решил стать милым отцом. Посмотрим, как он будет укладывать этого сладкоежку спать после сахарной комы.