Когда молчит сталь

Прошло около двух недель с тех пор, как мир раскололся надвое. Острая, режущая, парализующая боль понемногу начала притупляться, превращаясь в глухую, ноющую, привычную тоску, с которой, как я понимала, мне предстояло научиться жить. Дышать. Существовать.

Я понимала — нельзя позволить горю поглотить себя целиком, превратить в тень, в безмолвный памятник собственной потере. Нужно было находить в себе силы, вопреки всему, делать шаг вперед, даже если каждый из них давался с невероятным трудом, словно против ураганного ветра.

Именно поэтому сегодня мы с Шоном решили поужинать в маленьком, тихом, уютном итальянском ресторанчике, спрятанном в одном из переулков Манхэттена.

Пропустить пару бокалов густого, терпкого вина, побыть наедине, за столиком в дальнем углу, затерянном в полумраке, попытаться найти в этой новой, испепеленной горем реальности хоть какие-то, пусть хрупкие, точки опоры. Попытаться снова стать не просто двумя людьми, объединенными общей трагедией, а мужчиной и женщиной, которые любят друг друга.

Я сидела в своем изумрудном шелковом платье, чувствуя его прохладную, струящуюся ткань на коже, и смотрела на человека напротив. Шон был в своем безупречном темном костюме, но галстук был снят, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты, выдавая редкую, почти интимную расслабленность. Он смотрел на меня, словно видел впервые, и в его взгляде читалось столько безграничной любви, разделяемой боли и тихой, упрямой надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Ты такая красивая, рыжая вредина, — его губы тронула улыбка, легкая, чуть грустная, но самая искренняя и настоящая из всех, что я видела за эти долгие, мучительные недели.

Он протянул руку через стол, застеленный белоснежной скатертью, и его большие, сильные, привыкшие к оружию и жестокости пальцы бережно, почти с благоговением, обхватили мои холодные, дрожащие пальцы. Потом он поднес мою руку к своим губам и запечатлел на ней долгий, нежный, дышащий теплом поцелуй. Его прикосновение было одновременно твердым, как сталь, и нежным, как шепот, словно безмолвная клятва, произнесенная кожей.

— Я тебя люблю, — произнес он, и в этих трех простых, избитых словах была заключена вся наша вселенная — наша общая, выстраданная боль, наша невосполнимая потеря и та неизбывная, первобытная сила, что продолжала связывать нас, не позволяя рассыпаться в прах.

— Я тебя тоже люблю, Шон, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но четко, и в нем не было и тени сомнения.

И тогда он сделал нечто, чего я никак не ожидала, что выбило почву из-под ног и заставило мир замереть. Он медленно, не сводя с меня голубых, сияющих глаз, встал. Его движение было плавным, полным невероятной, сдерживаемой решимости и какой-то торжественной серьезности. Он достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшую, темно-синюю бархатную коробочку и, не отрывая от меня взгляда, опустился на одно колено прямо посреди тихого, полупустого ресторана.

Время остановилось. Замерло. Растворилось. Все звуки — тихая, меланхоличная музыка, доносящаяся из колонок, сдержанный шепот других посетителей, даже отдаленный гул города за окном — все это исчезло, испарилось. Весь мир, вся его жестокость и вся его красота, сузились до него, до этой маленькой, таинственной коробочки в его руке и до боли колотящегося сердца у меня в груди. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох, глядя в его серьезные, полные безграничной любви, надежды и немого обещания глаза.

— Шарлотта, — его голос был тихим, но каждое слово, каждое звучание, прозвучало с такой кристальной, оглушительной ясностью, что, казалось, было слышно на весь зал, на весь спящий город. — Выйдешь за меня?

Я не могла вымолвить ни слова, не могла мыслить, могла лишь закивать, снова и снова, беззвучно, пока горячие, соленые слезы чистого, ничем не омраченного счастья не заструились по моим щекам, смешиваясь со слезами былого, еще не отпустившего горя.

— Да! — наконец вырвалось у меня, громко, звонко и безоговорочно, наполняя звенящую тишину между нами чистым, ослепительным светом надежды.

На его лице снова расцвела улыбка — широкая, облегченная, по-настоящему сияющая. Такая, что заставляла забыть о всех бурях, что мы пережили.

— Да? — переспросил он, словно не веря своему счастью, его голос дрогнул, выдав всю глубину его волнения.

— Да, выйду! Тысячу раз да! — повторила я, смеясь и плача одновременно, чувствуя, как камень, месяцами лежавший на душе, наконец сдвигается, пропуская долгожданный свет.

Он взял мою дрожащую, как осенний лист, руку в свою большую, твердую, надежную ладонь. Его пальцы были удивительно нежными, когда он щелкнул открыл бархатную коробочку и извлек оттуда кольцо. Оно было великолепным — не вычурным, но безупречным. Изысканная, тонкая платиновая полоска и сверкающий, идеальной огранки бриллиант, который ловил отсветы свечей и рассыпал их вокруг радужными, живыми бликами. Он медленно, словно совершая самый священный ритуал в своей жизни, надел его на мой безымянный палец. Кольцо легло идеально, будто всегда было его частью, будто ждало этого момента всю мою жизнь.

Я встала, и он поднялся вместе со мной, его руки нашли мою талию. И тогда, не обращая никакого внимания на окружающих, на приглушенные возгласы и улыбки, он притянул меня к себе и поцеловал.

— Я рад, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему, его дыхание, теплое и знакомое, смешалось с моим. — Я так чертовски рад.

— Люблю тебя, — выдохнула я и, не в силах сдержать переполнявшие меня до краев чувства, снова поцеловала его, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою благодарность за его терпение и силу, и всю свою, еще робкую, но живую надежду на то, что, несмотря ни на что, наше «завтра» обязательно наступит и будет светлым.

Мы сели в машину, и дорога до особняка пролетела в счастливом, немного сюрреалистичном, пьянящем тумане. Бриллиант на моем пальце ловил отблески уличных фонарей, проносящихся за окном, и каждый блик, каждая искорка казались мне новым, крошечным обещанием. Обещанием нового начала. Тихой гаванью после долгого и страшного шторма.

Мы вышли у подъезда особняка, и прежде чем я успела сделать шаг к тяжелой дубовой двери, Шон легко, почти невесомо, подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности и чистой, детской радости, обвила его шею, беззаботно смеясь, пока он нес меня через порог нашего дома.

Он не остановился в прихожей, где с потолка свисала хрустальная люстра, отбрасывая на стены причудливые тени. Он поднялся по широкой лестнице, его шаги были быстрыми, уверенными и решительными, и зашел в нашу спальню. Там он, наконец, опустил меня на мягкое, утопающее ложе, его тело нависло надо мной, загораживая свет от прикроватной лампы и заполняя все пространство вокруг.

— Я не смогу дождаться брачной ночи, — прошептал он, его губы висели в сантиметре от моих, дыхание горячее, прерывистое и пьянящее.

— Можешь не ждать, — выдохнула я, глядя в его голубые, полные желания и обещания глаза, тону в их бездонной глубине.

— Я и не собирался, — его голос прозвучал низко, бархатно-властно, и в следующее мгновение его губы властно и безраздельно захватили мои в жарком, требовательном поцелуе.

Я выгнулась навстречу, мои руки впились в мощные мышцы его плеч, когда его ладони, шершавые и горячие, скользнули по шелку моего платья, отыскивая скрытую молнию. Он медленно, почти мучительно медленно, стянул его с меня, и его губы следовали за движением ткани, оставляя горячие, влажные поцелуи на каждой вновь открывшемся участке кожи — на хрупкой ключице, на округлости груди, на плоском животе. Каждое прикосновение его губ было немым обещанием, каждое движение языка — безмолвным поклонением.

Он снял с меня чулки, его пальцы скользнули по шелковистой коже моих ног, вызывая мурашки и заставляя меня вздрагивать. Потом исчезли кружевные трусики и бюстгальтер, и я осталась перед ним полностью обнаженной, дрожа от предвкушения и нахлынувшего желания, чувствуя на себе его тяжелый, пылающий взгляд.

И тогда он опустился ниже. Его сильные, уверенные руки мягко, но настойчиво раздвинули мои бедра, и его лицо оказалось между моих ног. Первое прикосновение его языка, горячего и влажного, к моим сокровенным, трепетным губам было подобно удару молнии, чистому и ослепительному. Я резко, со стоном вдохнула и замерла, не в силах сдержаться, отдаваясь потоку ощущений.

— Так сладко стонешь, — прошептал он, его голос был густым, пропитанным страстью, и он продолжил свою работу, не снижая темпа, полностью сосредоточившись на мне.

Его язык был удивительно умелым, терпеливым и настойчивым. Он выписывал плавные, гипнотические круги, заставляя все мое тело напрягаться в сладостном, мучительном предвкушении. Я развела ноги еще шире, дав ему полный, безраздельный доступ, и в ответ он сомкнул губы на моем клиторе. Осторожно, но с уверенной силой он посасывал его, затем слегка, игриво прикусил, и я взвыла от нахлынувшей, сокрушительной волны удовольствия, затопившей все сознание. Когда он оттянул его, все мое тело пронзила долгая, электрическая дрожь, отзывающаяся где-то в самых потаенных уголках души.

Затем его язык углубился внутрь, исследуя, заполняя меня, и я застонала снова, громче, беспомощнее и откровеннее, полностью отдаваясь ему, этому моменту и этому всепоглощающему чувству, сметающему все границы. В этой комнате, в этот вечер, не было места прошлому горю, не было места страхам — было только настоящее, плотное, осязаемое и наполненное им, его прикосновениями, его запахом и громким, синхронным биением наших сердец.

Его язык был неумолим, плавные круги сменились целенаправленным, быстрым, почти вибрирующим давлением прямо на мой клитор. Волны удовольствия накатывали все выше и выше, смывая все мысли, все тревоги, оставляя лишь животное, всепоглощающее, освобождающее ощущение бытия. И когда он добавил легкую, идеально рассчитанную вибрацию, мой разум попросту взорвался, рассыпался на миллионы сверкающих осколков. Белое, ослепительное пламя экстаза пронзило меня с ног до головы, вырывая долгий, сдавленный, надрывный стон, пока мощные, сладостные судороги наслаждения сотрясали мое тело, заставляя его выгибаться и трепетать.

Но он даже не дал мне опомниться, не дал волнам отступить, насладиться послесвечением. Следом за первым, сокрушительным оргазмом его сильные, как стальные канаты, руки перевернули меня на живот. Я слышала, как он скидывает с себя последние детали одежды, и затем его ладони, грубые и властные, легли на мои бедра, решительно приподнимая их, выгибая мою спину в покорной, уязвимой дуге. Я чувствовала, как его напряженный, твердый, как камень, член скользит между моих ягодиц, дразняще проводя по моим все еще чувствительным, влажным от страсти губам, затем вверх, к перевозбужденному клитору, снова и снова, заставляя меня сходить с ума от этого сладкого, мучительного промедления.

— Шон! — воскликнула я, уже не в силах выносить это томление, в моем голосе звучала и мольба, и нетерпение, и полная самоотдача.

Ответом был резкий, звонкий, обжигающий шлепок его ладони по моей ягодице. Боль, острая и жгучая, мгновенно смешалась с наслаждением, создавая опьяняющую, опасную гремучую смесь, заставив меня вздрогнуть и глубже, инстинктивно прогнуться. И в этот миг, используя момент моей полной отдачи, он вошел в меня. Резко, глубоко, без предупреждения, заполняя до самого предела, до самой глубины души. Я застонала, низко и глубоко, почти рыкнула, чувствуя, как его толщина растягивает меня, заполняет собой все пустоты, а его руки легли на мои бедра, прижимая еще сильнее, пригвождая к себе.

Одна его рука переместилась на мою поясницу, мощно, почти болезненно надавив, заставляя меня прогнуться еще больше, полностью подчиниться его ритму, его воле. Я поддалась, отдалась, и он начал двигаться. Его толчки были не просто быстрыми, они были целеустремленными, глубокими, бьющими точно в самую чувствительную, самую сокровенную точку внутри меня. Другая его рука вплелась в мои распущенные рыжие волосы у затылка и с силой потянула их на себя, откидывая мою голову назад. Боль от натяжения волос, острая и унизительная, смешалась с пронзительным, почти невыносимым удовольствием, создавая тот самый опьяняющий, адреналиновый коктейль, что стирал грань между болью и экстазом. Я была полностью в его власти, поймана в ловушку его силы, и в этой тотальной, добровольной утрате контроля была странная, освобождающая, всеочищающая сила.

Его ритм стал быстрее, почти яростным, неистовым. Глухие, влажные, откровенные звуки наших тел, сливающихся воедино, заполнили тишину комнаты, сливаясь с моими прерывистыми, хриплыми, уже не сдерживаемыми стонами. Каждый его толчок был мощным, безжалостным и точным, достигая самых сокровенных глубин, и я, не в силах оставаться пассивной, начала двигаться ему навстречу, отзываясь на каждый его выпад встречным, отчаянным движением бедер, входя с ним в этот дикий, первобытный танец.

В ответ на мою инициативу, на мое ответное желание, из его груди вырвался низкий, сдавленный, животный стон — звук чистейшего, ничем не сдерживаемого наслаждения. Это, казалось, подстегнуло его, разожгло еще сильнее. Одной рукой он все так же сжимал мои волосы, а другой схватил мои запястья и с силой, не оставляющей сомнений, заломил их за спину, скрепив в одном властном, неумолимом захвате. Поза стала еще более уязвимой, подчиненной и обнаженной, лишая меня последних остатков контроля, последних барьеров.

И тогда он начал вдалбливаться в меня. Уже не просто быстрые толчки, а настоящие, мощные, разбивающие волю, стирающие личность удары, от которых все внутри трепетало, сжималось и плавилось в сладостном, бесконечном спазме. Мой стон, уже не сдерживаемый, превратился в серию отчаянных, заглушаемых, хриплых криков, которые я пыталась подавить, утыкаясь разгоряченным лицом в прохладную ткань матраса. Ткань впитывала мои рыки, смешивая их с запахом нашего пота, его кожи, дорогого парфюма и этой дикой, первобытной страсти, что бушевала между нами, очищая огнем.

В этом полном, абсолютном подчинении, на самой острой грани между болью и невероятным, запредельным наслаждением, я нашла странное, парадоксальное освобождение от всех душевных ран, от всей накопленной боли.

Сейчас существовал только он. Только его тело, соединенное с моим. Только этот всепоглощающий огонь, в котором мы горели, становясь одним целым.

— Шон, пожалуйста... — мой шепот был прерывистым, захлебывающимся, почти молящим, пробивающимся сквозь частые, глубокие, сотрясающие толчки, что выбивали из меня дух. Я сама не знала, о чем просила — о пощаде, о прекращении этой сладкой пытки, или о том, чтобы он не останавливался никогда, чтобы этот миг длился вечно.

— Ммм? — его голос прозвучал у меня за спиной, низкий, густой, как мед, пропитанный страстью и физическим напряжением. Он не прекращал своего движения, его бедра врезались в мои ягодицы с неослабевающей, почти звериной силой. — Что такое, Шарлотта?

Его рука, до этого момента сжимавшая мои запястья в стальном захвате, ослабила хватку. Одна его ладонь скользнула вниз, по моей вспотевшей спине, по изгибу покрасневшей ягодицы, и устремилась ко мне между ног, туда, где наши тела были соединены в самом сокровенном акте.

— Да... — вырвалось у меня, не слово, а стон, хриплый и безвольный, когда его пальцы нашли мою плоть, скользкую, воспаленную и невероятно чувствительную. Это был не вопрос, а стон одобрения, безмолвная мольба о продолжении, о еще большем погружении в этот омут.

Он продолжил свои мощные, неумолимые толчки, а его рука устроилась между моих раздвинутых ног. Пальцы скользнули выше, к тому самому маленькому, перевозбужденному, пульсирующему бугорку, который отзывался болью и наслаждением на каждый удар его тела. Когда его большой палец лег на мой клитор и начал давить — сначала плавными, круговыми движениями, а затем быстрыми, вибрирующими, целенаправленными — я застонала снова, громче и пронзительнее, почти взвыла. Ощущение было ошеломляющим, почти слишком интенсивным, граничащим с болью.

Двойная, сокрушительная атака — его член, глубоко и властно движущийся внутри, и его опытные пальцы, атакующие снаружи — заставляла мое сознание уплывать, темнеть по краям, оставляя лишь море чистого, нефильтрованного, животного ощущения. Каждый нерв в моем теле кричал, каждый мускул напрягался до предела, подчиняясь нарастающей, гигантской волне нового, еще более мощного оргазма, который уже клокотал где-то в самой глубине, готовый поглотить, разорвать, уничтожить и возродить меня целиком.

Волна накрыла меня с такой сокрушительной, абсолютной силой, что сознание помутнело, отключилось. Громкий, пронзительный, ни на что не похожий визг, который я пыталась подавить в матрас, вырвался наружу, когда мое тело затряслось в серии судорожных, бесконтрольных спазмов. Казалось, каждый мускул, каждая клетка сократилась одновременно, выжимая из меня последние капли наслаждения, последние остатки воли.

Но Шон не остановился. Напротив, почувствовав, как я судорожно сжимаюсь вокруг него, он лишь ускорился, его движения стали еще более стремительными, почти яростными, отчаянными. Одной рукой, могучей и неумолимой, как тиски, он прижал меня к себе еще сильнее, пригвоздив к своему телу, лишая малейшей возможности отстраниться, убежать от этого чрезмерного, почти болезненного, невыносимого ощущения. Его вторая рука не прекращала свою работу у моего клитора, продолжая дразнить, стимулировать и без того перевозбужденные, оголенные нервы, даже когда я бессильно, с плачем пыталась отодвинуться, вырваться из этого шквала.

— Нет... — его голос прозвучал хрипло, властно и неоспоримо, когда я сделала слабую попытку вырваться, его рука на моем бедре сжалась, с такой силой, что обещало синяк, вдавливая меня обратно на его член. — Никуда. Ты никуда не денешься.

— Шон... — мой протест превратился в беспомощное, истощенное, детское хныканье.

Но он был неумолим. Он шел через мой оргазм, как танк, через разрушенные укрепления, используя мою обостренную, болезненную чувствительность, чтобы подпитывать свое собственное, нарастающее наслаждение.

Комната наполнилась примитивной симфонией наших тел — его тяжелое, хриплое, прерывистое дыхание, мои сдавленные стоны, рыдания и хныканья, и оглушительные, влажные, откровенные шлепки его плоти о мою, которые эхом отдавались от стен, будто отмечая ритм этого дикого ритуала. В этом не было той нежности, что была до этого. Два существа, два сломленных штормом, слившиеся в едином, исступленном порыве, где все границы — между болью и экстазом, между подчинением и властью, между жизнью и смертью — окончательно стерлись, оставив после себя лишь чистую, необузданную, всепоглощающую страсть.

Его ритм достиг апогея, кульминации — несколько последних, глубоких, почти судорожных, вымученных толчков, и он замер, издав низкий, сдавленный, идущий из самой глубины, из самых потаенных уголков души стон. Он плотно, до боли, прижался к мне, вдавливаясь в самую глубь, и я почувствовала, как внутри меня, в самом нутре, пульсирует живое тепло его семени.

Он застыл на мгновение, его тяжелое, как у загнанного зверя, дыхание обжигало мою кожу. Потом его губы, сухие и горячие, коснулись моего позвоночника, между лопаток, — один нежный, почти благоговейный, просящий прощения поцелуй. Он опустил голову, прижавшись лбом к моей мокрой от пота спине, и продолжил медленные, ленивые, почти незаметные движения, уже не стремясь к кульминации, а просто продлевая момент единения, не желая разрывать эту связь.

— Люблю тебя, — его шепот был хриплым, пропитанным усталостью, удовлетворением и безграничной, пронзительной нежностью.

В этом медленном, почти ленивом ритме, в тепле его тела, прижатого к моей спине, и в звенящей тишине, наступившей после бури страсти, не было места прошлой боли, не было места горю. Было только настоящее — горькое, сильное, реальное. Два израненных, искалеченных судьбой человека, нашедших свое спасение, свое утешение и свое нерушимое обещание будущего в объятиях друг друга. И в этом обещании, высеченном на кольце у меня на пальце и выжженном в наших душах, была наша единственная и самая главная реальность.