Глава 20. Джейк - дома
Дверь хлопнула с таким звуком, будто дом вздрогнул. Пыль осыпалась с потолка и закружилась в воздухе, как пепел после пожара. Подъезд встречал привычным запахом плесень, влажные тряпки, старая краска, чья-то дешевая сигарета, затушенная прямо в бетон. Лампочка в углу мигала короткие вспышки света вырезали из темноты рваные куски реальности. Я знал этот коридор наизусть. Мог пройти его с закрытыми глазами. Каждая трещина, каждый скрип ступеней как часть моей собственной памяти.
Я пнул рюкзак в угол, и тот глухо ударился о стену. Куртку не снял. Просто стоял, слушая, как внутри всё кипит.
Гнев, усталость, это тупое ощущение несправедливости, которое не уходит, как ни глоти воздух. Эмили. Чёртова Эмили.
Даже её имя раздражало. Звучало так чисто, будто к нему нельзя прикоснуться.
На кухне мама. Маленькая, худенькая, с вечно растрёпанными волосами и в старом фартуке с лавандой. Подарок от отца. Выцветший, местами прожжённый, но любимый. Она стояла у плиты, мешала чай и не оборачивалась.
— Джейк? — тихо. Просто, как будто и не ждала другого.
— Презентация, — коротко ответил я.
— Ну и как прошло?
Хотел соврать. Сказать, что всё пошло к чёрту. Что мы не сработались. Но язык не повернулся.
— Слишком хорошо, — пробормотал я.
Мама наконец обернулась. Глаза мягкие, но цепкие. Она всегда видела больше, чем я говорил.
— Не похоже, что ты доволен.
Я сел на шаткий табурет, глядя в пол. Линолеум был старый, с пузырями и пятнами — как будто отражал моё состояние.
— Эта девчонка, — выдохнул я. — Эмили. Она меня бесит.
Мама молчала, просто слушала.
— Она всё делает правильно. Каждое слово — выверено, каждая запятая по линейке. Даже злость у неё какая-то...организованная. А я рядом будто шум. Ошибка в её системе.
Я провёл рукой по лицу.
— Был у неё дома. Белые стены, стекло, свет, хрусталь. Даже воздух будто фильтруют. И она там как часть интерьера. Идеальная. А я стоял и чувствовал себя... лишним. Грязным.
Мама подошла, поставила передо мной чашку кофе. Чёрный, горький. Без сахара, без молока. Как обычно.
— Она смотрела на меня, — продолжил я. — Не прямо. Скользя взглядом. Как будто я из другого мира. И, знаешь, может, так и есть.
Мама села напротив. Её руки сухие, тёплые, с трещинками от работы — легли поверх моих.
— Ты не ненавидишь её, — сказала она тихо. — Ты ненавидишь боль, которую она тебе напоминает.
— Её отец разрушил жизнь отца, — выдавил я. — А теперь она стоит рядом, вся из себя безупречная.
— Это не её вина, Джейк. — Голос у неё был спокойный, но твёрдый. — Она не выбирала, где родиться.
Я молчал. Потому что спорить было не с чем.
— Ты хочешь наказать её за чужие ошибки, — добавила она. — Но это не делает тебя правым.
Слова ударили точно. Я закрыл лицо ладонями.
— Она вызывает во мне всё, что я стараюсь не чувствовать. Я злюсь, когда вижу её. Но когда она уходит становится хуже.
— Может, это и есть то, чего ты боишься, — сказала мама. — Быть живым.
Я поднял глаза.
— Она не мягкая. Она как нож. Острый.
— Тогда учись не резаться, — ответила она. — Или... сделай из этого силу.
Она подошла, обняла меня крепко, по-матерински. Пахло мукой, мылом, чем-то тёплым и простым. Тем, что возвращает на землю.
— Главное, сын, — прошептала она, — не стань таким, как он.
Я не ответил. Просто кивнул.
Когда мама ушла в комнату, квартира снова затих. Пустота разлилась по кухне, вязкая, почти осязаемая. Я остался сидеть за столом, глядя на дно чашки, где застыли остатки кофе. Плёнка на поверхности дрожала от каждого моего движения, будто отражала внутреннюю дрожь, которую я не мог скрыть. Лампочка под потолком мигала, то освещая тусклым светом облупленные стены, то снова погружая их в полумрак. Казалось, даже воздух здесь пропитан усталостью.
Хотелось что-нибудь разбить. Кружку, стул, телефон, всё, что ассоциировалось с этим днём, с ней, с тем, как она смотрела на меня. Но я просто сидел, уткнувшись ладонями в лицо, и пытался дышать. Воздух был тяжёлым, как будто наполненным пылью и гневом. Эмили. Даже мысленно произносить её имя раздражало. Казалось, что каждая буква оставляет ожог. Она будто въелась в кожу, в кровь, в мысли, и теперь избавиться от неё невозможно.
Телефон на столе вспыхнул экраном белым, слишком чистым для того, что я чувствовал. Пальцы сами потянулись к нему. Имя на экране «Эмили Морган» выглядело почти насмешливо. Слишком аккуратное, правильное, как и она. Я смотрел на это имя, будто на открытую дверь, в которую не решался войти.
Я набрал несколько слов. «Ты...» и стёр. Слишком честно. «Мы справились неплохо» и снова удалил. Сухо, безжизненно, как отчёт профессору. «Прости, что сорвался» нет. Прости? За то, что она выбила почву из-под ног одним взглядом?
Телефон остался лежать передо мной, но рука всё ещё держала его, будто это была единственная ниточка, связывающая меня с реальностью. Я ненавидел это чувство когда человек, который тебя бесит, становится неотъемлемой частью твоих мыслей. Когда раздражение переплетается с влечением, а злость становится почти физической.
Я провёл ладонью по лицу, чувствуя жар под кожей. Сцена из зала всплыла в памяти её голос, её глаза, холодные и злые. «Ты пустой». Она сказала это, как приговор. И, может быть, была права. Но если я пустой почему же всё внутри горит?
Снаружи кто-то хлопнул дверью, звук прокатился по коридору, и я вздрогнул. Мир снова стал обычным, серым, привычным. Я взял телефон, перевернул экран вниз и оставил его на столе. Не стал блокировать, просто спрятал. Чтобы не видеть её имени. Чтобы не видеть самого себя в том, как сильно я хочу ей написать.
Подошёл к окну. На улице было темно. Холодный свет фонаря ложился на асфальт неровными пятнами, отражаясь в лужах. Внизу кто-то ругался, хлопнула дверца машины, послышался лай собаки. Всё шло своим чередом так, как и должно в моём мире. В этом сером дворе, между мусорными баками и старым подъездом, мне всегда было спокойно. Здесь не требовалось быть кем-то. Не нужно было притворяться.
Но стоило закрыть глаза и я снова видел её. Как она идёт по коридору, как нервно закусывает губу, как пальцы дрожат, когда она пытается скрыть волнение. Её дыхание. Её голос. Всё это будто въелось в меня, как запах, от которого невозможно избавиться.
Я знал, что должен отпустить, забыть, стереть. Но не мог. Потому что, как бы сильно я ни убеждал себя в обратном, она уже стала частью той тьмы, от которой я всю жизнь прятался. И, возможно, единственным светом, который я не готов потушить.