И мир погас

После случившегося обморока от тревожных воспоминаний и головной боли, Теодор отчитывал меня за поведение, пока Ракель успокаивала Эмили, а Карлайл не без удовольствия рассматривал ссадину на костяшках.

Закурив на балконе, я приказала привести рыцаря, успокоив тем, что ругаться не буду больше. Закутав тело в плед, так как с теневой части поместья оказалось удивительно прохладно, я с легким сожалением прокручивала в голове события до обморока. Мне бы хотелось отреагировать иначе, быть понимающей и милостивой матерью, однако все мое тело и сознание отреагировало так, как отреагировало.

– Ваше Величество, – каштановые волосы все еще были взъерошены, словно у него не было времени даже провести по ним руками, хотя кровь с лица пропала.

– Садись, – рукой с сигариллой меж пальцев я указала на место напротив, – не волнуйся, Карлайл останется с нами для твоей защиты.

Я некоторое время просто смотрела вниз, на деревья и траву, кустарники и цветы, пытаясь свыкнуться с инородными мыслями. Эта ситуация породила столько проблем... И мой гнев был одной из них. Я никогда не сталкивалась с ярко выраженной злостью, от того и не умела с ней бороться. Сжимая пальцы, мне все явственнее выражалась причина злости: я лишь хотела сохранить детскость дочери, позволить ей подольше побыть ребенком, но теперь это было невозможно. Из-за этого парня или нет – не важно, он просто был удобной целью для вымещения гнева.

– Не знаю, важно ли это, но мое имя Эдриан, – он прервал молчание.

– Я знаю, как тебя зовут, ты ведь уже 3 года служишь моей дочери, – он держался на удивление ровно, – сколько тебе в этом году?

– 18.

– А моей дочери лишь 16, так как ты решил сотворить такое с ребенком? – в голосе моем не было ни злости, ни раздражения, во мне ничего уже не осталось.

– При всем уважении, но разве императрица сама не родила в этом же возрасте?

– Не говори так, словно понимаешь мое положение. За принцессой или герцогиней оставался выбор, а за мной – нет.

Мы вновь замолчали. Мысленно я уже копошилась в ворохе семейных древ, пытаясь найти у этого рыцаря родство с хоть сколько-нибудь благородной семьей, дабы дать ему фамилию и суметь женить на дочери. Раз уж ситуацию не изменить, то я не должна была позволить моему внуку или внучке стать ублюдками.

– Герцогиня боялась, что будет выдана замуж по контракту, – опять он первым подал голос.

– Я такой родитель для нее? – усмехнулась, вновь затягиваясь.

– Разве вы не сказали, что теперь вы для нее императрица?

– Ха-а, – я откинулась в плетеном кресле, смотря на розовеющее небо, – опять я где-то ошиблась. И как же они хотела избежать брака ранней беременностью? Выносить бастарда, которого в любой момент можно было убить и стереть само его существование?

– Ваше Величество, вы уже позволили Ее Светлости получить титул и стать главой дома, занять такой ответственный пост, но не можете позволить рождение ребенка?

– Ты притворяешься таким идиотом? – внезапно влез Карлайл. – Императрица беспокоится за жизнь дочери и ее здоровье.

Эдриан опустил голову.

– Я... Я понимаю это. Мне нет прощения за то, что я повелся на поводу сладких речей Ее Светлости, хоть и понимал последствия. Мои чувства затмили разум.

Я прогнала его. В моем возрасте и на моей позиции уже с трудом были понятны мотивации ослепленных от любви подростков, так что слушать его сил более не было. Дожидаясь прихода Эмили и Теодора, я посмотрела на своего рыцаря, затягиваясь.

– Ну и что думаешь?

– Обычный опрометчивый поступок юных любовников, – мужчина пожал плечами, – хотя бы не сбежали.

– И почему я должна быть рада не самому худшему варианту из имеющихся?

Разговор с дочерью был тяжелым до тошноты. К сожалению или счастью она была умна не по годам, так что к этому моменту понимала ошибку и ее последствия, а я понимала, что ее поступки обусловлены нашим с Дорианом стремлением угождать ей.

– У меня нет недоверия к вам, мама. Я поступила опрометчиво и побоялась признаться, а с течением времени становилось все сложнее раскрыться. Честно говоря, я ожидала примерно такой реакции, какую и получила, но также полна решимости нести ответственность за свои поступки.

– Ты же понимаешь, что тебе просто нужно было сказать о своей влюбленности?

– Да.

– И признать в небрачной беременности.

– Да, понимаю.

– Хорошо, – я вздохнула, делая глоток отвара от головной боли, – тогда я прошу у тебя прощения за свою чрезмерную реакцию. Перед мальчишкой извиняться не буду, заслужил, в следующий раз головой подумает.

– Хорошо, мама, – Эмили неловко улыбнулась, – хоть мы все и переволновались сегодня, но я рада, что вы теперь знаете все.

– Я тоже рада, – я коснулась ее руки, отвечая на ее улыбку, – и Теодор рад больше всех почему-то.

Все присутствующие обернулись на чрезмерно довольного ситуацией камергера.

– Ребенок всегда счастье. К тому же, у нашего с Ракель первенца будет друг-ровесник.

– Отлично, тогда ты и найдешь способ даль Эдриану достойный для женитьбы с герцогиней титул.

Хоть последние мои слова и не обрадовали Тео, но в целом визит в герцогства закончился благополучно. За 3 дня мы смогли наладить отношения с Эдрианом и провести много времени с дочерь, отложив заботы. Она радостно демонстрировала мне пошитые вещи для малыша из материалов, производимых в герцогстве, да и в целом выглядела счастливой и здоровой. Возможно, мне стоило бы меньше волноваться и проще поддаваться радости и легкости. К 33-ом годам я стану бабушкой. Удивительно.

– В последнее время я все время думаю об отце, – произнесла Эмили во время вечерней конной прогулки, заглядываясь на темнеющее небо, – он каждое лето возил нас в разные императорские поместья и устраивал для нас похожие катания. Я помню конец лета, когда мы с вами ехали в пролетке, вы держали на руках маленького Генри, а Адам был на коленях отца на козлах. За день я очень устала и начала дремать, облокотившись на ваше плечо, но продолжала слышать нескончаемые вопросы Адама и спокойные ответы императора, в воздухе пахло предстоящим дождем, а вы накрыли меня своей шалью. Я открыла глаза уже только утром в кровати рядом с вами и братьями, шел ливень и мне почему-то стало так радостно.

Мы вели лошадей к поместью медленно, видя скользящую по его стенам тень от заходящего солнца. Было тепло и спокойно.

– Вы когда-нибудь жалели о том, что родили меня?

– Кончено нет. Вы с братьями моя самая большая радость в жизни, и даже будь у меня второй шанс, вы то, что я бы ни за что не изменила. А что, ты жалеешь о беременности?

– Если мне есть о чем жалеть, так это о том, что папа не увидит моего ребенка.

Мы первые за несколько лет легли спать в одной постели и долго разговаривали, вспоминая прошлое и думая о предстоящем. Я чувствовала себя счастливой, действительно счастливой. Утром, расчесывая волосы Эмили, я читала молитву и думала о том, что хочу стать хорошей бабушкой и быть той, кого не хватало мне – хорошей мамой.

Во дворце я связалась с сыновьями, слушая их хвастливые отчеты о прошедших днях и новых достижениях. Казалось, даже дышать было легко. От меня не скрылся обгоревший на солнце нос Адама и мозолистые руки Генри, и блеск в их глазах. Первое лето после зимнего траура проходило лучше, чем я ожидала.

– Императрица, к вам прибыл граф Вильямс с докладом, – объявил Теодор.

– Пусть заходит, – с легкой улыбкой ответила я.

– Я приветствую Ваше Величество, пусть Богиня благословит каждый ваш день.

– Граф, как давно мы с вами не виделись, – я встала со своего места и подошла ближе, – дай мне посмотреть на тебя. Как дела у графини?

– Благодарю вас, все хорошо, – граф выглядел напряженным, – был бы рад обсудить с вами дела житейские, но вынужден огорчить вас известием о готовящемся восстании.

– Что ж, – я вернулась к своему месту и присела, – прошу, садись. Вести не особо и дурные, коли нам известно о восстании. Я благодарна твоей бдительности.

– Это мой долг, – как бы расслаблена не была я, Гомер с ужасным напряжением положил папку с документами передо мной, – можете взглянуть. Это список участников заговора.

Я развязала кожаный ремешок и прочла краткий список.

– Хм, достаточно небольшие дома, хоть и есть не самые приятные оппоненты.

– На второй странице список тех, кто знал об измене, но не сообщил вам.

Я на мгновение зависла над списком, после чего медленно подняла взгляд на доносчика. Вот это уже плохо. Игнорирование преступления против короны приравнивается к содействию, а еще эта дрожь в голосе графа...

Глаза бежали по строчкам, коих к моему облегчению было немного, но... Но. Пальцы свело и сердце всего на секунду, но дрогнуло. Тело затрясло. Горечь во рту. Звон в ушах. Нет, пожалуйста, нет.

– Это... Это точно?

– К моему большому сожалению.

Я вновь посмотрела на него, но мужчина не ответил на мой взгляд.

– Эрцгерцогиня Таафеит точно знала о готовящемся восстании.

Мама.

Я не дышала. Закрыла глаза. И как мне реагировать? Почему?..

– Младшие герцог и герцогиня? – голос звучал сдавлено.

– О их участии ничего не известно.

Хотя бы не придется казнить брата и сестру. Чудесно. Да, отлично.

Спина выпрямилась, и голова поднялась. Руки поправили волосы. Губы дрожали.

– Какой у них был план? Свержение императорской семьи или возведение на трон кронпринца?

– Граф Морган одержим идеей императора у власти, так что он надеялся получить поддержку Его Высочества за ваше свержение. Он убежден, что вы отобрали у принца его место.

– Так он связывался с кронпринцем? – ком в горле давил.

– Нет, выражаясь его словами, он хотел преподнести ему вашу голову в качестве трофея. Но, думаю, если бы окружение кронпринца не контролировалось бы так строго, то он бы связался напрямую.

Я переплела пальцы и положила на них лоб. И это моя мать проигнорировала? Посчитала это незначительным, чтобы разорвать наше обоюдное молчание?

– Граф, – сил поднять голову не было, – останься во дворце на некоторое время. И приходи на ужин сегодня, а сейчас оставь меня, нужно подумать.

– Конечно.

Я рухнула на свою руку лицом после щелчка закрывшейся двери и разрыдалась. Это конец. Могло бы быть большее предательство в мире, чем безразличие матери к своему чаду? Это конец. Вынести злость и обиду, молчание, пустой взгляд, но не это. Я смогла вынести все, но не косвенную попытку убийства. Это конец. Последнее горе, принесенное мне матерью. Ее ждет казнь.

За ужином с Тео, Ракелью и Дитрихом я вела себя как обычно. Мои друзья отвечали на мои улыбки, подруга делилась новостями, а граф смотрел на меня с непониманием. Но думать о мотивах моей матери было больно, так что лучше так. Мне не хотелось больше сочувствия. Ощущать себя обманутой и униженной родившей меня женщиной было мерзко.

Я могла бы казнить их на месте, отправив отряды рыцарей в их дома, но отдала приказ на задержание. Пусть предстанут перед судом. Эта женщина будет унижена тоже. Встанет на колени с заведенными за спину руками, опустит голову и будет внимать словам судьи. Нет, лучше моим.

*

Встреча с верховной судьей проходила в столичном суде колонны, полы и стены которого походили на серое северное небо. Холод, тишина и чистота, а в центре величественной простоты стояла само воплощение закона – юдекс Юнона. Женщина, отказавшаяся от брака, фамилии и чтившая лишь закон. На вид ей было чуть за 50, черные волосы сливались с серостью интерьера из-за седины, а рост и вытянутая в ровную линию спина вновь заставили меня почувствовать себя ребенком.

– Проведение судов любых масштабов является долгом юдекса, а никак не Ее Величества, – напомнила мне Юнона голосом, похожим на гром, – я вынуждена призвать вас к пониманию собственных действий. Если вы создадите прецедент, при котором судите лично, то рано или поздно люди начнут запрашивать вас судьей на собственном заседании.

– Это мое эгоистичное желание, Юнона, – резко вставила я, – всю жизнь я уважала свод законов больше, чем заповеди Морин, и считаю, что нет ни одной причины менять кодекс сейчас, хоть у меня и есть такая возможность. Если бы я действовала только из желания отомстить эрцгерцогине, то давно бы переписала эту книжку и осудила родившую меня женщину, но я честна перед народом, советом и законом, руки мои чисты, а уж сглаживать ее наказание я тем более не намерена. Мое желание состоит в том, чтобы лично объявить о наказании этой женщины, только и всего. А твои страхи несколько не обоснованы. Нет причин звать меня на слушание, если я не скажу ничего, что могло бы облегчить вину обвиняемого. Поверь, я буду исходить только из закона и не более, лишь моя обида вынудила меня заставить эту женщину взглянуть в мои глаза спустя столько лет, и было бы славно, если глаза эти будут наполнены слезами, а губы будут молить о прощении.

Что скажешь, юдекс? Встреча с тобой напомнила о том, как надоел мне взгляд сверху вниз, словно я дитя или провинившийся на коленях. Даже бездушная статуя Богини за твоей спиной с весами в руках взирает на меня надменно. Как я выгляжу в твоих глазах? Прислала тебе официальный запрос, но ты изъявила желание дать ответ при личной встрече, так какого тебе смотреть на меня в траурном платье и массивном колье? Четыре золотых цепи, усыпанных рубинами и бриллиантами постоянно впиваются мне в шею, но я надела колье специально, ведь мне легче думать, что душат меня золото и драгоценности, чем слезы из-за горечи предательства.

Юдекс не уважала мое решение, но принимала. Я вернулась во дворец, заперлась в покоях с бальзамом и сигаретами. Пить и курить в полном одиночестве казалось мне самим воплощением той горечи, что лозами обвила все мои внутренности. Я кусала ноготь на большом пальце, держа бокал и сигарету в другой руке. Даже на двух шкурах сидеть на полу было холодно. Смотря в одну точку, я пыталась понять, что мне чувствовать. Удивиться ли хоть на секунду, что она не любила меня? Задуматься ли о причинах ее неприязни? Или просто забыться? Притвориться, что мне и дела нет до того, что родившая меня женщина плевать хотела на мою жизнь? Что я даже на секунду не могла задуматься о зародившейся оппозиции, всеми мыслями утопая в обиде и ненависти, остающихся на языке табачным дымом?

*

О происходящем не знали мои дети и от большинства дворянства информация скрывалась до слушания, которое таковым было даже сложно назвать. Первыми судили участников восстания, занимавшихся организацией, подготовкой армии и оружия, и только на следующий день в зал заседания привели соучастников.

Вновь траурное платье и ожерелье на шею, удобные туфли и корона. Флаг за моей спиной в руках Морин и место судьи на пьедестале, а внизу зрители, юдекс и подсудимые. Никакой защиты, лишь обвинение и выслушивание доводов, а затем наказание.

– По завету Богини, мы, граждане империи, судим и будем судимы по земному закону. Единственный закон, за нарушение которого будет понесено наказание и в этом мире, и в загробном: преступление против процветания империи. Прочие прегрешения будут судиться здесь и сейчас, получат соизмеримое порицание и наказание. Именем Морин и Ее императорского Величества Аннабель Мария Августа Таафеит де Рутил фон Халькопирит я, юдекс империи Халькопирит, объявляю заседание открытым.

Выслушивать оправдательные слова в ответ на обвинения было утомительно. Графы, маркизы и низкосортные виконты, которых я видела, возможно, первый и последний раз в жизни. Будь моя воля и я бы просто убила бы их лично на месте за одну лишь мысль против монаршей семьи, но должна была слушать неубедительные доводы. А она стояла смирно, с закованными руками, но все так же величественно, словно и не собиралась умирать. Словно она была не здесь, не рядом со мной.

Эрцгерцогиня, обвинением которой оправдали императрицу на месте судьи, не произнесла ни слова. Я чувствовала ком в горле и дрожь в губах, пальцы сжимались в кулаки, и все мое нутро застыло в ожидании пересечения наших взглядов. Это случилось лишь единожды, когда стража уже приблизилась к ней, чтобы увести эрцгерцогиню, она подняла на меня глаза, а взгляд ее был такой же пустой, как на портрете сомнительного художника. Совсем ничего нет в ее взгляде и меня уж точно.

*

Гроб герцогини, казненной самым гуманным из доступных способов, был выставлен для прощания в гостевом дворце. Ночь уже обратила огромные окна в несуразные черные фигуры на стенах, отражавшие свет свечей и мутную картинку забитого цветами деревянного гроба, над которым сгорбилась девушка, что вцепилась пальцами в собственное платье. Даже в бледном мертвом лице сохранялась эта ненавистная мне жесткость. Неужели она была в тебе с рождения? Я так тебя презирала, что не решилась спросить, любила ты меня хоть в тот миг, когда меня выложили тебе на грудь? Какой бы ответ был лучше: твои чувства были ко мне неизменны или же я чем-то разочаровала тебя? Почему в твоём сердце не было места для меня?

– Ваше Величество? – голос брата заставил меня дернуться и убрать руки со стенки гроба.

– Я думала, что уже все простились. Ты поздно, – мой голос звучал сухо и неловко.

– Служанки перешёптывались, что вы здесь, так что я посчитал, что вам может понадобиться поддержка, даже если она будет от ненавистного вам брата.

– Ненавистного, – я усмехнулась, вновь смотря на белые цветы, – у меня к вам ненависти не было. Окажись я на вашем с сестрой месте, то тоже бы не рисковала местом под крылом герцогини. Она бы презирала бы и вас, начни вы проводить со мной досуг.

– Но почему вы здесь? – его тело поравнялось с моим, но я не смела поднять глаз.

– Скажи, брат, могу ли я скорбеть по человеку, которому лично вынесла смертный приговор? Есть ли право оплакивать того, на кого я всю жизнь была обижена? – мои плечи опустили еще ниже, руки вновь вцепились в деревянную стенку, а слезы было сдержать так сложно. – Из-за нее я не знала, как мне обращаться с детьми, не знала, что любовь можно распределять на равные части...

Я задыхалась. Родив, услышанный мною крик крошечного существа, выпущенного на свет моим слабым телом, стал звуком, что удержал все мое сознание. Словно само существование, до этого обремененное долгом, вдруг обрело непоколебимый смысл. Спустя дни здравый смысл сформировал вопрос: а дальше что? Я императрица, должно ли мне прислушиваться рекомендаций, записанных в старых буклетах, что отправила мне родившая меня женщина? Лучше оставить дочь на няню и кормилицу? Сколько времени проводить с ней? Если быть с ней слишком часто, то не навредит ли это? Все эти мысли спустя время кажутся мне ужасными, особенно по отношению к пятидневному ребенку, но рождены они были из восприятия моего детства. У Дориана все выходило так естественно, но юная и наивная императрица хотела сделать все правильно, боялась ошибиться, чем вогнала себя в странные рамки.

– Это ведь наш ребенок, Бель, просто будь собой. О ее здоровье и обучении будут заботиться всю ее жизнь, а наш долг просто подарить ей счастье. – мой муж укачивал младенца, говоря это. – Пусть твоя мать и была излишне консервативна и строга с тобой, но неужели ты совсем забыла любовь отца, что тратил на тебя каждую свободную минуту?

От того он и жил в извечной злости со стороны своей жены... Все же, краткий миг сомнения закончился благодаря заботе и внимательности моего мужа, а поездка на юг дала мне понять, что уж в моей любви к собственному чаду не должно быть контроля со стороны прочих. Эрцгерцогиня стала для меня дурным примером в плане выражения любви к детям.

– Мама точно не была хорошим человеком, и уж тем более по отношению к вам, но это не значит, что мамой она перестала от этого быть. Если вам грустно, то просто поплачьте.

– Прекрати уже так со мной говорить. Раз уж пришел как брат, то и будь им.

– Аннабель... – рука Кристиана так неловко коснулась моего плеча, но я тут же нырнула в объятья, в которых не была больше 25-ти лет и просто расплакалась, впиваясь пальцами в пиджак брата.

– Я так зла на нее!

– Знаю.

– Она все испортила! Все мое детство!

– Да...

– Она не разрешала моим брату и сестре любить меня, потому что сама не любила!

– Мне жаль.

– Почему я? Я просто хотела, чтобы она меня тоже любила, прям как папа. Ну почему она не могла, почему, брат?..

В комнате не было часов, да я и не хотела бы знать, сколько времени потратила на слезы. Мы с братом сидели у пьедестала, оперившись на него спиной, когда он достал сигареты и протянул одну мне. Так странно было видеть в отражении окна себя, курящую дорогой табак, сидя у гроба на постеленном камзоле в роскошном траурном платье, несуразно украшенном драгоценностями, и брата, что не проронил ни слезы.

– Сестра не пришла проститься. Интересно, она когда-нибудь считала меня за сестру, когда это не было выгодно дня нее?

– Не знаю, мы мало общаемся. Когда тебя забрали во дворец, мать стала строже к ней, думаю, тогда-то она и изменилась.

– Эта женщина не могла оставить и ее в покое.

– Она подавляла зятя всеми силами, превозносила сестру, хоть и разрушила ее. Дети сестры... Прости, не хочу говорить об этом.

– Понимаю, без того грустно.

Было холодно, так что я придвинулась к нему чуть ближе. Смотря на свои туфли, я видела свои маленькие ножки в сапогах для верховой езды, слыша за спиной голос Дориана и Кристиана, спорящих о мелочах, а мою макушку припекало солнце. Светлые летние дни, когда я забывала о маме и сестре, когда брат еще мог проводить со мной время под предлогом приезда будущего императора.

Тогда все действительно было хорошо.

– Мне жаль, что я не мог противостоять матери, Анна. Даже после твоего отъезда, я писал письма, но их сжигали, а меня били, так что в какой-то момент я просто сдался.

– Ничего. Правда.

– Нет, – он взял мою ладонь в свою, – я десятки лет жертвовал деньги в храм, монастырь, больницы, только бы загладить вину перед империей, правительницу которой я не смог защитить, но никак не мог заставить себя извиниться перед тобой. Если бы я мог изменить прошлое, то отдал бы за это все, Аннабель. Прости меня, сестра, я виноват.

Его лицо было совсем не грустным. Кристиан жил с этими мыслями столько лет, что они уже не вызывали в нем ничего, что поколебало бы его. Мама любила его, но не уделяла время, сосредоточившись на наследнице. Как ему жилось после моего отъезда? Плакал ли он, когда сжигались его неотправленные мне письма?

– Во многих моих детских воспоминаниях ты рядом с мои мужем, когда я улыбаюсь и люблю эту жизнь, – я положила вторую руку на наши сцепленные ладони, – помню ваш с ним смех, как папа вас хвалил, как ты впервые обогнал меня на своем новом коне. Я буду очень рада передать эти счастливые воспоминания Аделин, а она передаст их дальше, другим императрицам. Хочу, чтобы о нашем счастье помнили.

– Думаешь, это интересно будет слушать твоим внукам?

Не за чем рассказывать вслух, брат, просто я не смогу выжечь из памяти эти солнечные моменты.

*

Я куталась в одеяло уже почти заснув, но все еще оставаясь в сознании, когда почувствовала рядом с собой шевеление, но не испугалась. Знакомый запах меня успокоил. Запах хлопковых простыней, согретых теплом тела и горячей воды с ромашковым настоем для мягкости кожи, запах спокойствия и уверенности. Мою руку перекинула нежная ладонь на крепкую грудь, тело обняли, а мои глаза открылись в освещенной свечами комнате.

– У меня нет больше сил.

– Надо еще немного постараться, родная, – я лежала на его груди не видя лица, лишь касаясь пальцами его ладони, обводя линии.

– Сколько еще? Почему все еще недостаточно?

– Ты же обещала позаботиться о детях, тем более сейчас, когда Эмили беременна.

– У меня даже здесь нет выбора?..

Мне дороги дети и мне страшно их оставлять, но жизнь продолжала играть со мной злые шутки. Я все чаще ощущала себя маленьким беспомощным комком, который свободно можно пинать и бросать. Хотелось сдаться.

– Я обещаю, что осталось недолго, моя Бель.

– Пожалуйста, не уходи, – я молила, сцепив наши пальцы и уткнувшись носом в его тело. Не отпущу больше.

– Я останусь до утра с тобой. Отдохни.

Сквозь беспокойный сон меня не покидало ощущение его присутствие. Рука на моей талии, в волосах, звук дыхания и тепло. Мое тело нервно дергалось и сознание постоянно вырывалось из дремы, но муж обнимал меня крепче, гладил, шептал нежные слова.

Утро было одиноким и серым. С горечью вспоминался момент, когда моему мужу пророчили смерть, но он мерк перед днем прощания. Прошло 3 месяца с начала болезни: нарастающая усталость, боли, и бессонница сменились мукой от невозможности есть, сидеть и потерей крови от периодических кровотечений из желудка. Незабытые слова врача побудили меня сдаться и заказать яд, способный упокоить Дориана. Всю ночь мы лежали в мокрой от его пота кровати, смотрели на тяжелое грозное небо в окно и прощались. Словно все, что окружало меня, неведомой силой тянуло вниз, словно вот-вот все разобьётся с дребезгом.

– Нет, – Дориан остановил мою руку, протянувшую ему два бутылька, – ты должна остаться, моя Бель.

– Не смогу. Я не смогу это вынести.

– Мне жаль просить тебя, мои страх и жадность хотят утянуть тебя с собой, но кто-то должен позаботиться о детях. Не хочу отправлять сына на поле боя в таком возрасте... Я помню себя, оставшегося без обоих родителей за один сезон, Бель, так как мне желать такого для них?

После этих слов я уже была мертва. Даже не плакала, а может и не дышала вовсе.

– Оденься красиво, хочу полюбоваться на тебя в последний раз.

Я вызвала детей и лекаря, оделась в самый роскошный из моих траурных нарядов и вернулась к мужу, который ожидал своего спокойного от яда конца в окружении детей. Так серо и мрачно было в этой спальне, мне так хотелось сбежать. Не увижу его, значит и не умер он вовсе.

– 502-ой год от благословения Богини Морин, 3-его месяца, 22-ого дня, в 6 часов 3 минуты скончался император Халькопирит Дориан де Рутил.

Но после этой фразы все же дворец, люди, империя – все рухнуло. Раскололось, потрескалось, загудело и заскрежетало, но выстояло, а значит придется жить дальше.

И мир погас. Весь мой мир. Наивно я верила, что смогу его зажечь вновь, найти хоть что-то, за что смогу уцепиться, но все было иначе.

Я нашла спрятанный бутылек в потайной выдвижной полке прикроватного стола. Он блестел в руке. Должно ли наличие яда в руке пугать? Готовность принять его будет считаться проступком, за который меня отправят обратно в форме Анима? Совершила ли я достаточно в жизни полезных для империи действий, чтобы быть прощенной за самоубийство?

– Ваше Величество, вы проснулись? – голос Ракель за дверью звучал глухо.

Я сжала пальцы, пряча флакон. Еще немного. Попытаюсь последний раз.

*

– Мы узнали о восстании преступно поздно и только благодаря Дитриху, – Теодор смотрел в окно, – мы не смогли засечь передвижение средств и для этого может быть лишь одна причина.

– Храм, – отчеканила я, бездумно водя пером по бумаге, – сжечь бы его и дело с концом.

– Наведаемся к наставнице или вызовем сюда?

Задумавшись, я долго молчала, достаточно, чтобы камергер проверил, не уснула ли я.

– Во дворце императрицы есть картина Аста Кирста «Справедливость». Отправь ее Берте в подарок от меня в честь предстоящей охоты.

Это была известная картина, вдохновленная зарубежной пьесой, где в основном сюжете герои были наказаны в загробном мире за создание меча, которым был убит король. После смерти их встретили 3000 судей небесных, приговоривших героев к вечному скитанию по земле с зашитыми ртами и сомкнутыми глазами, обвинив их в собственной слепоте и глухоте, обусловленных жаждой наживы.

Картина, изображавшая сюжет чуждой религии, но пересекавшаяся с преступлением наставницы.

– И это все? – Теодор был удивлен.

– А мы можем доказать, что средства проходили через храм? Хотя бы то, что они знали о готовящемся бунте? Ни один обвиненный не упомянул свою связь с храмом. Пока что предупреждения будет достаточно.