Глава 5. Убежище и Сгорание
Дамиан привез Эву в свой пентхаус — его настоящую, закрытую от мира территорию. Это не был демонстративный дворец, который мог бы выставить напоказ его богатство. Это была крепость, построенная из брутальных, честных материалов: темное дерево, необработанный камень и огромное количество стекла.
Панорамные окна открывали завораживающий, безразличный вид на мигающие огни ночного города, который казался далеким и чужим — идеальная изоляция.
Среди технологичной роскоши Эва заметила неожиданные детали, которые говорили о его внутренней, скрытой жизни. Огромный стеллаж, заполненный редкими, потрепанными изданиями классической литературы — не финансовыми отчетами, а трудами философов и поэтов. И старый, бережно хранимый проигрыватель с виниловой пластинкой, проигрывающей Баха — сложную, строгую музыку, которая, казалось, была единственным утешением его души.
Он не стал навязывать разговор. Он молча дал ей тяжелый, согревающий кашемировый плед и огромную кружку горячего травяного чая.
Никакого алкоголя, никакой попытки воспользоваться её эмоциональным состоянием. Он инстинктивно, без слов, знал, что ей сейчас нужно не вино, а тепло и молчаливое утешение.
— Ты можешь остаться здесь, — сказал он, его голос был глухим. — Временная комната твоя. Никто тебя здесь не найдет. Это самое безопасное место в городе.
Эва сидела на низком, огромном диване, завернувшись в плед, чувствуя, как его тепло проникает до самых костей. Ярость, вызванная ссорой с отцом, сменилась опустошением.
— Он сказал, что я — его аксессуар, — прошептала она, глядя в окно на мигающие огни.
— Что я буду ползать на коленях, чтобы вернуться. Что я без него ничто.
Дамиан сел рядом, но не слишком близко. Он сохранял физическую дистанцию, словно боясь заразить её своей тьмой. Это была его собственная, негласная этика.
— Ты не будешь. Ты сильная. И ты сделала свой выбор, который тебе не простят, — его голос понизился до интимного шепота. Он говорил с ней, как с равной, как с союзником. — В этом мире нет ничего страшнее, чем жить по чужим правилам. Я это знаю лучше всех.
Он поднялся и подошел к низкому столику. Взял старую, выцветшую, затертую по углам фотографию. На ней был мальчишка с жестким, настороженным взглядом, стоящий в грязном, заброшенном дворе, полном строительного мусора. Глаза мальчика были уже тогда — глазами волка.
Он протянул фото Эве.
— Вот, откуда я, Эва. Из грязи, из нищеты. У меня не было ни имени, ни денег, ни шансов. Я взял то, что мне нужно, силой, потому что по-другому в этом городе не работает. Это не оправдание, это факт, — его голос был тихим, исповедальным. Он говорил то, что не говорил никому. — У меня нет «золотого сердца», как тебе кажется. Есть только сталь. Я не хороший человек. Я продукт этого города. И я никогда не притворялся другим.
Эва посмотрела на фото, а затем на него, на его безупречный костюм, на его лицо, высеченное временем и борьбой. В его глазах не было цинизма, только горькая, обнаженная правда, которая была дороже любой лжи, которую она слышала в жизни.
— Твоя сталь защищает, Дамиан, — сказала она, её голос был неожиданно уверенным и сильным. Она увидела его уязвимость и приняла её. — И твой мир, по крайней мере, честен. Ты не притворяешься святым. А мой отец — притворяется. Он опасен, потому что прячет свою грязь за благотворительностью и законом. И ты... ты не сломал меня, когда хотел. Ты заставил меня стать сильнее.
Эва сделала первый, решительный шаг. Не в сторону Дамиана, а от своего прошлого. Отойдя от дивана, она медленно, намеренно расстегнула молнию на своем дорогом, дизайнерском платье — последнем символе её «правильной» жизни. Платье, стоившее целое состояние, упало к её ногам, и оно осталось там, как старый, ненужный свод правил и ожиданий, который она сбросила. Она осталась в легком, шелковом белье, обнаженная не только физически, но и эмоционально.
Дамиан смотрел на нее, и его глаза потемнели не от животной страсти, а от глубокого, почти благоговейного восхищения её смелостью. В его зрачках отражался лунный свет, и в этот момент он казался древним, сильным, но невероятно уязвимым перед этим актом неповиновения. Он шагнул вперед, сбрасывая с себя одежду с той же небрежной силой, с какой сбрасывал свои маски.
Он делал это не для неё, а для себя.
Он притянул ее к себе, и их поцелуй был нежным, но требовательным. Это было слияние двух одиночеств, двух душ, которые наконец нашли друг друга на краю пропасти. Он целовал ее так, словно пытался впитать её свет, прежде чем его тень поглотит его.
Его прикосновения были медленными, осторожными, словно он проверял, не исчезнет ли она, не раскается ли в этом решении. Его огромные ладони исследовали ее кожу с нехарактерной для него робостью. Он касался шрамов, оставленных отцом: не физических, а душевных, — и целовал их. Он целовал её страх и её упрямство.
— Ты уверена? — прошептал он, его голос был грубым от сдерживаемых чувств. — Скажи мне. Я остановлюсь. Это наш последний шанс вернуться назад.
— Только не сейчас, — выдохнула Эва, обвивая руками его шею, прижимаясь к его сильной, стальной груди.
Для неё это было полное, абсолютное освобождение. Она отбросила стыд, условности, сомнения. Отдаваясь этому чувству, которое было чистым и настоящим, она впервые в жизни чувствовала, что принадлежит только себе, а не чужим ожиданиям. Она прижималась к его сильной груди, чувствуя его неровный ритм сердца, и эта неправильная, неистовая жизнь казалась ей слаще любой правильности.
Она искала в нем убежище от своего мира и нашла его в его руках. Он был стеной, скалой, которую не мог сокрушить её отец. Она цеплялась за него, не как за любовника, а как за якорь, брошенный в бушующем океане.
Они упали на шелковые простыни. Это была сцена, полная глубокого доверия. Он видел её слезы, которые смешивались с его потом, её дрожь, которая была не от холода, а от слияния страха и восторга. И он отвечал ей глубокой, скрытой нежностью, которую не показывал никому с детства.
Эва видела его шрамы, его усталость, его внутреннюю борьбу. Они не просто делили постель; они делили свои тайны и свою изоляцию. В этом уединении, вдали от мира, он был просто Дамианом, а она — просто Эва.
Когда их тела слились в едином, медленном, контролируемом ритме, который Дамиан вел с невероятной силой и сдержанностью, Эва почувствовала, как её прежняя жизнь окончательно сгорает. В пике этого слияния она не думала о законе, о финансовой войне или о мстительном отце. Она думала только о Дамиане, о его стали, которая сейчас плавилась в её руках, и о той надежде, которую она в нем нашла.
Наступившая тишина была наполнена их прерывистым дыханием. На рассвете они проснулись, крепко обнявшись, вплетаясь друг в друга, как два уцелевших в шторме. Эва лежала на его груди, слушая ровный стук его сердца. Она чувствовала себя защищенной и, впервые в жизни, увиденной — со всеми её страхами и силой.
Дамиан поцеловал её в макушку.
— Утром, — сказал он, его голос был мягким, но в нем уже звучала сталь. — Тебе придется принять решение, Светлова. Твой отец не отступит. Он будет искать тебя с удвоенной силой. И если ты останешься, это уже не будет игрой. Ты будешь моей. Со всеми рисками.
— Я остаюсь, — ответила Эва, не задумываясь. Это был не вопрос, а констатация факта, в котором она была уверена больше всего на свете.
— Я выбираю свою грязь, а не чужую чистоту. Я выбираю тебя.
В этот момент, среди раннего света, проникающего сквозь панорамные окна, их судьба была решена. Они были связаны. Союз двух гениев, двух изгоев, объединенных страстью, тайной и общей ненавистью. И теперь они были мишенью.