Тень и Свет.

Виктор Светлов был не просто магнатом; он был архитектором своей семьи, своей репутации и своей идеальной, безгрешной истории. Его жизнь была тщательно продуманным фасадом, где каждый элемент — от безупречной жены до блестящей дочери — служил одной цели: подтверждению его абсолютной власти и безупречности. Его философия была проста: полное послушание всех, кто входил в его ближний круг, и идеальная, не подлежащая критике, картинка для внешнего мира.

Когда ему донесли, что его дочь, Эвелина, была замечена с Дамианом Вэйсом — его заклятым врагом, — в дорогом ресторане, а перед этим — возле какого-то «притона» (информация, заботливо подкинутая его службой безопасности, которая подкупала студентов и преподавателей), он увидел в этом не юношескую прихоть или бунт. Он увидел в этом личную, публичную угрозу его власти. Эвелина была его самым ценным, самым публичным активом.

Вечер в особняке Светловых начался тихо, но воздух был тяжелым, как перед грозой. Особняк, обычно наполненный тихой, респектабельной роскошью, казался могильно-холодным.
Эва вернулась домой поздно, её кожа еще хранила ощущение тепла от разговора с Дамианом, а в голове звучала его улыбка, увиденная впервые. Она застала отца в гостиной. Виктор ждал её у камина, освещенного только языками пламени, отбрасывающими зловещие тени на его статуэтки и портреты.

— Ты опоздала, Эвелина, — сказал он. Его голос был опасно спокоен, как замерзшая поверхность озера, под которой таится смертельная глубина.
— И, судя по всему, провела вечер не с Линой и не в библиотеке.

— Я взрослый человек, папа, — ответила Эва, пытаясь сохранить достоинство и скрыть дрожь в голосе, которую вызывало его ледяное спокойствие. — Мне 21 год. Я не обязана отчитываться о каждом шаге.

— Обязана! — голос Виктора внезапно стал стальным, нарушая тишину, как гром. Он поднялся с кресла, и его фигура, освещенная сзади камином, стала угрожающей. — Пока ты живешь в моем доме и пользуешься моими благами, ты обязана поддерживать репутацию семьи, которую я создавал десятилетиями! Ты позоришь нас! Ты бросаешь себя в грязь с этим... преступником!

— Он не преступник! — Эва взорвалась. Шесть глав сдерживаемого упрямства, обиды и накопленных эмоций, вызванных его диктатом и предательством Дамиана, вырвались наружу, словно прорвало плотину. Это был не просто спор, это был крик о жизни. — Он — единственный, кто не диктует мне, как жить! Он не пытается сделать из меня манекен на показ! Ты сам сделал из него преступника, чтобы его бояться!

Виктор подошел к ней. Его лицо исказилось от ярости, которую он редко позволял себе выказывать. Это было лицо собственника, увидевшего, что его дорогая, идеальная вещь пытается сбежать, нанося ему публичный ущерб.

— Ты наивная дура! Он использует тебя, чтобы ударить по мне! Это война, а ты — его трофей! Ты думаешь, он видит в тебе что-то, кроме моей дочери? Посмотри на себя! Ты — совершенство, созданное моими деньгами и моим влиянием! Без меня ты — ничто!

— И я устала от этого совершенства! — крикнула Эва, её глаза горели от ярости и слез, которые она отказывалась пролить из принципа. — Я устала от твоей идеальной жизни, где каждый шаг расписан! Где я — всего лишь красивый, хорошо образованный аксессуар! Я лучше буду в грязи, но буду собой!

Виктор ударил кулаком по мраморному столу, отчего зазвенел и заходил ходуном дорогой хрусталь. Звук был как выстрел.

— Если ты продолжишь эту игру, ты потеряешь все, Эвелина! Я лишу тебя всего. Счета, учеба, наследство. Я заблокирую каждую возможность, которую ты имеешь! Ты станешь никем. Ты будешь просить у меня прощения, ползая на коленях, когда поймешь, что без моих денег ты — пыль!

— Я и так никто в твоем мире, кроме красивого аксессуара! — задыхаясь от ярости, ответила Эва. — И лучше быть никем, чем твоей марионеткой! Ты не любишь меня! Ты любишь только контроль!

Эти слова, выпущенные с предельной яростью, стали последней каплей. Эва, не в силах больше находиться в этом давящем, пропитанном ложью пространстве, повернулась. Она выбежала из гостиной.

Она не пошла в свою идеально обставленную комнату. Она больше не хотела быть частью этого дома. Она схватила первое, что попалось под руку — маленькую сумочку, в которой был только телефон, и легкое пальто — и выскочила за дверь, на ночную улицу.

Она бежала по длинной, освещенной фонарями дорожке особняка, не разбирая дороги, не думая о том, куда идёт. Она чувствовала, как её легкие разрываются от напряжения, но ей нужно было только одно — бежать. Она бежала от контроля, от фальши, от удушающей власти отца.

Она была одна, посреди ночи, без денег (все её карты были привязаны к счету отца), без плана, но впервые в жизни она чувствовала, что сделала свой выбор. Она выбрала не идеальность, а опасность.

Она остановилась на углу улицы, отделяющем респектабельный район от остального города. Холодный, ночной ветер мгновенно остудил её пыл, оставив лишь дрожь, отчаяние и полное непонимание, куда идти. К Лине? Но отец достанет её и там, используя её подругу как рычаг. Она была в отчаянии. Она была свободна, но абсолютно беззащитна.

В этот момент, инстинктивно, без всякой логики, она взяла телефон. Все её правила, вся её гордость, вся её ненависть рухнули. Единственный человек, который видел её настоящую, который предупреждал об опасности и который, несмотря на свою жестокость, демонстрировал ей странную, извращенную честность, теперь казался ей единственным убежищем.

Звонок Дамиану.

Он ответил после первого гудка, словно ждал, его голос был резким, рабочим, готовым к действию.

— Вэйс.

— Дамиан, — её голос сорвался на рыдания, и она едва могла говорить. Она была слишком напугана, чтобы притворяться сильной. — Я... я не знаю, куда идти.

— Где ты? — его тон мгновенно изменился. Исчезла вся циничная жесткость, осталась только требовательная, глухая тревога. Это был голос человека, который немедленно берет ситуацию под контроль.

— Я... я просто ушла. Он... он сказал ужасные вещи. Я не могу вернуться. Я на пересечении... Центральной и Парковой.

— Сиди там, где ты есть. Никуда не ходи. — Это был приказ, не подлежащий обсуждению. — Пять минут.

Он приехал на своем черном, бесшумном автомобиле, мгновенно выискивая её глазами в темноте. Найдя её, дрожащую и сжимающую плечи на обочине, он не задал ни одного вопроса.
Он вышел из машины, открыл ей дверь и, не обнимая, не притворяясь нежным, нежно, но крепко взял её за руку. Его прикосновение было заземляющим. Это была не ласка, а сила, которая возвращала её в реальность, обещая защиту.
Эва села в машину. Как только дверь закрылась, она почувствовала, что может дышать.

Он отвез её не в ресторан и не в грязный клуб. Он отвез её в свой пентхаус — его тайное, безопасное убежище, о котором не знал Светлов. Войдя в этот просторный, темный, минималистичный мир, Эва почувствовала странное облегчение.
Впервые за эту ночь, впервые за много лет, Эва почувствовала, что она в безопасности. Не в золотой клетке, а в тени, где правила устанавливает он, и она, как ни странно, может на них положиться.

Это был её первый шаг в его мир. Она отказалась от своего золотого имени и своей идеальной жизни. Она выбрала Тень. И это было началом их неизбежного падения и, возможно, спасения.