Тень и Свет.

После краткой, как вспышка молнии, встречи с Дамианом Вэйсом в клубе «Тень», Эва не просто не могла его забыть — она была им одержима. Это было странное, изматывающее состояние, при котором её собственный гениальный, логичный разум, который она так упорно оттачивала, отказывался ей подчиняться.
Она сидела в библиотеке, окруженная толстыми томами корпоративного права и уставами корпораций, и пыталась сосредоточиться на лекции по римскому праву. Но страницы оставались белыми пятнами, а перед внутренним взором стоял образ: ледяной, пронзительный взгляд Дамиана, который, казалось, проникал сквозь её одежду и кожу прямо к её незащищенной душе. И его властное, уверенное прикосновение, когда он мимолетно коснулся её локтя, чтобы пропустить вперед. Оно было всего на мгновение, но оставило след, который жёг под кожей.

Он предупредил её держаться подальше, его слова были жестким, недвусмысленным приказом. Но в то же время, он дал понять, что она его заинтриговала. Её упрямое желание вникнуть в его мир, её отказ быть запуганной — всё это было вызовом, который он не мог игнорировать. Это притяжение было иррациональным, опасным, но неотвратимым. Эва, дочь Виктора Светлова, воспитанная в строгой логике и чистоте, нашла нездоровое, но непреодолимое влечение к самому воплощению тьмы и хаоса.

Дамиан Вэйс тем временем боролся со своим собственным демоном, и этот демон имел зеленые глаза и упрямый подбородок. Это было неконтролируемое влечение, угрожавшее потопить его самого.

Хрупкая, правильная, но невероятно упрямая дочь его врага была якорем, который он сам, вопреки здравому смыслу, позволил себе бросить в своем мире. Она была чужеродным элементом, ярким цветком в его бетонном, сером царстве. Он не мог понять, почему эта девушка, чьё место в светских салонах и залах суда, так упорно лезет в его грязь, почему она не испугалась его первых, довольно грубых, угроз.

Макс, его тень и совесть, был единственным, кто осмеливался озвучивать очевидное.

— Ты с ума сошел, босс, — сказал Макс, увидев, как Дамиан уже час смотрит на экран с единственной, размытой фотографией Эвы, сделанной Максом где-то возле юридического университета. — Ты сам ей сказал уходить. Ты сам выгнал её из своей жизни, чтобы защитить! А теперь ты одержим.

— Я ей сказал, Макс, — голос Дамиана был низким, резким, полным внутреннего раздражения, которое он не мог контролировать.
— Но она не ушла. Она — как хороший закон. Её нужно проверить на прочность, протестировать на уязвимость. Я должен убедиться, что она испугается. Что она поймет, насколько мой мир опасен, и сама решит остаться в своем.

Дамиан лгал Максу. Он лгал себе. Он не хотел, чтобы она испугалась. Он хотел, чтобы она осталась. Он хотел знать, как далеко зайдет эта хрупкая девушка в своем упрямстве.

Он принял окончательное, нелогичное решение, продиктованное не расчетом, а чистым, животным инстинктом: если она хочет его мира, он покажет ей его настоящий, негламурный, опасный край. Он вырвет её из университетской стерильности и бросит в свою грязь.

Эва стояла у фонтана во дворе университета, ожидая Лину после пары по римскому праву. Она была погружена в мысли, обдумывая хитросплетения законов XII таблиц, когда тихий, академичный двор разорвал рев мощного двигателя.

К самому тротуару, нагло нарушая все мыслимые правила парковки и игнорируя недовольные, интеллигентные взгляды преподавателей, притормозил матово-черный, угрожающего вида автомобиль, который выглядел здесь так же чужеродно, как если бы посреди газона приземлился боевой вертолет. Это был агрессивный, дорогой, явно бронированный внедорожник, кричащий о власти и беззаконии.
Дверца распахнулась. Вышел Дамиан Вэйс.
Он был в черной водолазке и темных брюках, которые подчеркивали его тренированное тело, но его истинная сила исходила от ауры. Он излучал такую концентрацию абсолютной опасности и власти, что даже вечные студенты, сидевшие на скамейках, притихли, а их скучные лекции мгновенно вылетели из головы.

— Светлова, — его голос был не вопросом, а низкой, жесткой командой, которая не терпела обсуждения. Он не кричал, но его голос был слышен всем. — Садись. У нас разговор.

Эва почувствовала, как её щеки залил румянец под взглядами десятков студентов и профессоров. Это был публичный скандал. Она могла бы отказаться. Могла бы демонстративно сказать «нет» и вызвать охрану. Но в её груди загорелось то самое упрямое, нелогичное пламя, которое было сильнее страха и правил приличия. Оно было сильнее даже её отвращения к нему.

— Вы не можете просто так приезжать сюда, — прошипела она, подходя к машине, чтобы избежать публичной сцены.

— Могу. Это мой мир, и ты в нём, Светлова, — он открыл ей пассажирскую дверь, и её колебания исчезли. Она чувствовала, как на неё смотрят. Это было унизительно, но и невероятно возбуждающе. — У нас назначена встреча с моим юристом, — соврал он, глядя ей прямо в глаза, и Эва знала, что он лжет.

Она села. Дверь захлопнулась. Он тронулся с места, выжимая из мотора всю мощь, оставляя за собой визг шин, недовольные взгляды и тихий, правильный университетский мир.

Он вез её долго, в противоположную от центра, респектабельную сторону. Они проезжали мимо складов, заводов, заброшенных доков, пока не оказались глубоко в промзоне. Они остановились у неприметного, грязного здания без окон, которое всем своим видом кричало о незаконности и сокрытии.

— Что это? — спросила Эва, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это было не любопытство юриста, а животный страх.

— Это место, где мой мир наиболее очевиден, — сухо ответил он.

Он выключил мотор, и они вышли. Внутри, в полумраке, царила атмосфера, отличная от глянцевого клуба «Тень». Это был подпольный боксерский клуб. Запах был удушающим: пот, старая кожа, алкоголь, и сырой, животный азарт. Зрители — грубые мужчины в дорогих костюмах и без, обменивающиеся хриплыми ставками, их лица освещены светом единственного ринга.
В центре ринга — два полуобнаженных, яростных бойца, чьи удары были слышны даже сквозь гул толпы. Они дрались жестоко, без правил, ради денег и зрелища.

Эва была шокирована. Она увидела его мир во всей его неприглядной, животной правде. Это было насилие, это было незаконно, это было то, что её отец презирал и избегал.

Страх сковал её горло. Она инстинктивно прижалась к Дамиану.

— Ты испугана, — констатировал Дамиан, наблюдая за ней, словно за лабораторным образцом, ища в её глазах подтверждение своей теории. — Иди, если хочешь. Дверь не заперта. Здесь небезопасно.

Эва могла бежать. Она могла бы развернуться и найти такси. Но вместо этого она сделала глубокий вдох, заставляя себя втянуть этот грязный воздух. Она смотрела на бои, не отводя глаз, даже когда один из бойцов упал, и на пол брызнула кровь. Она увидела его мир и не отвернулась. В её глазах отражалась не только паника, но и странная, научна любознательность, смешанная с упрямым вызовом.

Дамиан наблюдал за её реакцией. Он увидел страх, который быстро сменился упрямством, и затем — странным, почти интимным восхищением его контролем. Она не осуждала; она изучала.

Он подозвал крупного мужчину, который, видимо, отвечал за порядок. Несколько тихих, жестких слов. В мгновение ока атмосфера в зале изменилась. Бои не прекратились, но атмосфера стала более сдержанной, ставки перестали быть такими безумными. Дамиан продемонстрировал свою власть не кулаками, а чистым, абсолютным авторитетом. Он был Королем Тени, и весь этот грязный, опасный мир подчинялся ему беспрекословно.

Через час он увез её. Контраст был оглушительным: они приехали в тихий, дорогой, полупустой ресторан в центре, с белыми скатертями, хрусталем и живой, ненавязчивой музыкой.

— Ну что, Светлова, — спросил он, отпивая дорогое вино, его голос снова был ровным и расчетливым. — Убедилась, что я «злачное место»? Боишься?

Эва посмотрела на его руки, которые только что с легкостью управляли мрачным миром подполья.

— Да. Я боюсь, — сказала она честно, глядя ему прямо в глаза. Она больше не могла лгать. — Но не тебя. Я боюсь, что мне это нравится. Мне нравится, что ты не притворяешься. Мой отец опасен, но он притворяется, что нет. Он прячет свою грязь за благотворительностью и законом. А ты... ты честен в своей опасности. Ты не маскируешь её.

Дамиан был поражен. Он ожидал осуждения, слез, требований отвезти её домой. Он ожидал, что она сбежит, но она осталась, и сделала самый честный и проницательный вывод, который он слышал за много лет.

Он впервые за вечер улыбнулся. Это была не циничная усмешка, а настоящая, глубокая улыбка, которая изменила его лицо, сделав его почти... красивым. И невероятно притягательным, словно он приоткрыл дверцу своей души.

— Ты что-то другое, Эва Светлова, — прошептал он, и его голос был на грани восхищения. — Что-то, что мне давно не встречалось. Ты видишь тьму и не отворачиваешься.

Они провели остаток вечера в напряженном разговоре, их слова касались всего, кроме права и бизнеса. Они говорили о контроле, о свободе, о границах. Эва чувствовала, как её правильный мир тает, словно воск под этим огнем. Она знала, что переступила тонкую грань, и пути назад нет. Дамиан тоже это знал. И, вопреки всем правилам его жизни, ему хотелось, чтобы она осталась на этой опасной грани вместе с ним. Он не хотел её отпускать.

Когда он привез её обратно в университет, где ждала Лина, он не сказал ни слова. Он просто смотрел на неё. Эва вышла из машины, чувствуя себя другой, отмеченной его миром.

— Завтра в семь, — сказал он. — Я заберу тебя. Мы продолжим наш разговор.
Это был не вопрос, а приказ. И она, к своему ужасу и восторгу, знала, что не сможет отказаться.