Тень и Свет.

Работа в импровизированном офисе «Тени», расположенном в закрытом крыле пентхауса, была не такой, какой представляла себе Эва. Это была не просто бухгалтерия ночных клубов, требующая легализации, как ей обещал Дамиан. Он дал ей доступ к своей финансовой структуре, но, как Эва быстро поняла, это был лишь фасад.
Она с головой погрузилась в запутанный, сложный лабиринт финансовых схем: оффшорные компании, зарегистрированные в налоговых гаванях; фиктивные контракты на обслуживание, завышающие стоимость работ в десятки раз; странные, нелогичные транзакции, связанные с покупкой дорогой недвижимости, которая никак не относилась к клубному бизнесу.
Эва, блестящий студент-юрист с идеальным образованием, быстро поняла, что перед ней — мастерски замаскированная система отмывания денег.

Доказательства были мелкими, разбросанными по сотням счетов, словно крошки хлеба, но их совокупность вызывала не просто тревогу, а леденящий ужас. Дамиан Вэйс был не просто «владельцем злачных мест» или «королем ночи», как его называли, а крупным, опасным игроком в теневом секторе экономики. Его богатство было построено не на одних только клубах.

Этот факт медленно, но верно, начал выстраивать стену из льда между ними. Эва чувствовала страх не перед его врагами, которые могли напасть извне, а перед ним самим — перед его способностью лгать, контролировать и скрывать правду, даже от неё, даже после всего, что они пережили.

Вечером, в пентхаусе, когда Дамиан вернулся поздно, она решилась. Откладывать было нельзя. Ее отец искал любую лазейку, и эта финансовая паутина была идеальной ловушкой для Дамиана.
Он только что сбросил идеально скроенный пиджак на спинку кресла и ослабил галстук, выглядя уставшим, но по-прежнему неуязвимым.

— Дамиан, — начала она, её голос был низким, едва сдерживающим дрожь от внутреннего конфликта.

Она положила на массивный стол папку с распечатками подозрительных счетов.

— Что это? Эти накладные на поставку вина... они не сходятся. Это что-то серьезное, верно? Связанное с... другими делами, о которых ты не говорил? — Эва смотрела ему прямо в глаза, требуя честности.

Дамиан мгновенно напрягся. От усталости не осталось и следа. Его глаза потемнели, а рот сжался в тонкую, жесткую линию. Маска «плохого парня», которую он носил на работе, вернулась, став непроницаемой стеной.

— Я сказал тебе, — его голос был сухим и холодным, как лезвие. — Не лезь в это. Твоё дело — легализация клубной сети. Моё дело — оставаться в живых. Перестань играть в детектива, Эва. Тебе это не нужно.

— Но я не могу! — воскликнула Эва, вскакивая. — Я вижу, что ты в опасности! Если эти счета попадут в руки моего отца, он уничтожит тебя! Ты не можешь этого скрывать, пока я работаю в двух метрах от твоего кабинета!

— Это не твоё дело! — рявкнул он. Это был первый раз, когда он позволил себе крикнуть на нее, и звук его голоса эхом отразился от стен, напоминая о его абсолютной власти. — Если ты не справляешься с работой, потому что тебе не хватает духа, уходи. Я не нуждаюсь в морализаторах! Ты либо работаешь, либо уходишь!

Эва почувствовала, что задыхается от обиды, страха и ярости. Он снова использовал против неё её же уязвимость.

— Я думала, мы откровенны! Я думала, ты мне доверяешь! Ты дал мне всё, но не дал правды!

— Доверие — это роскошь, которую я не могу себе позволить, Эва! — жестко ответил он, его слова были отточены. — А теперь иди спать. Разговор окончен. Ты знала, куда шла.

После этой ссоры Эва ушла в свою комнату. Она не могла плакать, только дрожала от ощущения, что все её убежища рушатся: отец предал, а Дамиан лжет, используя её слабость. Напряжение между ними было физически ощутимо. Молчание в огромном пентхаусе было хуже любых криков; оно было наполнено невысказанным обвинением и нежеланием признавать правду.

Спустя час, когда Эва почти уснула, дверь её спальни бесшумно открылась. Она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Он был на грани, разрываясь между необходимостью доминировать и желанием быть прощенным.

Дамиан вошел. Он не сказал ни слова. Не подошел. Просто стоял в темноте, а затем, словно подчиняясь силе, которую не мог контролировать, шагнул. Он просто подошел к ней и, нежно, но с решительной силой, притянул её к себе, прежде чем она успела возразить.
Их поцелуй был яростным, полным гнева, обиды и отчаянной попытки избежать разговора. В этом поцелуе не было утешения, он был
требовательным, на грани боли. Он целовал её так, словно пытался заткнуть ей рот, заглушить её сомнения своей страстью. Это была страсть, граничащая с саморазрушением.

Эва хваталась за него, пытаясь прорваться сквозь его броню прикосновениями. Она отчаянно искала в нем того уязвимого человека, того, кто нуждался в её свете. Она пыталась доказать себе, что он не лжец, а просто напуганный человек, которого она должна спасти.

Её руки скользили по его спине, словно ища выключатель, который отключит его защиту, но находили лишь стальные мышцы и напряжение.
Дамиан использовал близость, чтобы заглушить голос разума. Он был полон вины, зная, что обманывает её и подвергает опасности. Он был груб, требователен, словно наказывал себя и её за то, что они посмели стать близки. Он заставлял её чувствовать его власть, его силу — всё то, что он не мог потерять, и всё то, что он так боялся, что она осудит.

Он словно говорил её телу: «Ты моя, и тебе не нужно знать, что я делаю. Просто подчинись этой силе, и ты будешь в безопасности».
Он доминировал, и это было не просто физически. Он наказывал себя и её, избегая той нежности, которая могла бы привести к разговору.

Их слияние было стремительным и бурным, разрешая эмоциональное напряжение, но не конфликт. Это был танец на острие ножа.

На рассвете они лежали, отвернувшись друг от друга. Эва чувствовала себя опустошенной. Страсть не принесла разрешения, а лишь подчеркнула его способность к обману. Она понимала, что их связь — это пороховая бочка, и она стоит на фитиле, который он сам может поджечь в любой момент, чтобы спасти себя.
Глядя на его напряженную спину, Эва осознала, что за его маской есть дверь, которую он не откроет, даже чтобы спасти их обоих. Впервые она почувствовала настоящий, холодный страх — страх не перед его врагами, а перед ним, его секретами и его способностью к обману. Она поняла, что в его мире она всегда будет всего лишь пешкой.

И это было хуже, чем предательство отца.