ГЛАВА VI. «Тропа, что ведёт к тирану»
***
Я была незамедлительно переведена в свои покои — в сопровождении дамы Хон и пары служанок. Моё тело отзывалось слабостью; раны на ногах слегка пощипывали, но уже не кровоточили.
Я заставляла себя есть и пить, ухаживала за своими ранами и позволяла себе спать столько, сколько требовал измотанный организм. Мне нужны были силы. Я должна была восстановиться и продолжить бороться — ради матери.
Я верила, что она жива. Что дама Хон сдержит своё слово и поможет мне.
Пока я ждала вестей, я просто жила — дышала, терпела, существовала.
Прошло уже двое суток с тех пор, как я в последний раз видела Его Высочество. Он словно исчез. Меня не вызывали, и сам он не появлялся в этих стенах. Я не слышала его холодного, леденящего кровь голоса; даже служанки не осмеливались произносить его имени в моей комнате.
Дама Хон часто наведывалась — приносила еду, лекарства, чистую одежду. С того дня она будто переменилась: больше не грубила, не бросала колких слов. Я впервые увидела в ней женщину, а не бездушную придворную — ту, кто вынуждена жить по строгим правилам, сжимая сердце в железные обручи.
Каждый раз, когда она появлялась на пороге, я вскакивала с места, надеясь, что наконец услышу хоть весть о матери. Но дама Хон лишь тяжело вздыхала и качала головой: «Пока новостей нет».
И вот, на третье утро, когда солнце робко пробилось сквозь рваные дождевые тучи, она вошла в мою комнату. Но не с подносом еды и не с тазиком для умывания. В её глазах было что-то тяжёлое, предвестие беды. И я, едва взглянув на неё, поняла — то, что она сейчас скажет, сможет затмить даже это хрупкое солнце, превратив день в тьму, где моя жизнь потеряет всякий смысл.
— Я получила весточку, — заговорила она тихо, подойдя так близко, что её слова были предназначены только мне. — Дом пуст. Твоей матери там нет.
— Что? — вырвалось из меня. Я пошатнулась, широко раскрыв глаза.
— Никто из деревни ничего не знает, — продолжила дама Хон. — Мы расспрашивали и соседей из соседней деревушки — никто не видел, куда она делась.
— Этого не может быть, — я задрожала, — вы уверены, что не ошиблись? Деревня на холме, там всего несколько домов, и...
— Нет, — перебила она, — мы проверили. Твой дом пуст, Хаин.
— Нет...этого не может быть, — я затрясла головой. — Моя мама не могла уйти. У неё никого, кроме меня. Она не могла просто исчезнуть!
— Я сделала всё, что могла, дитя моё, — вздохнула она и осторожно похлопала меня по плечу.
Я застыла посреди комнаты. Мысли вихрем проносились в голове, но ни одна не могла объяснить её исчезновение. Всё казалось бессмысленным и неправдоподобным. Но вместе с отчаянием во мне разгоралось желание действовать.
— Дама Хон, — я схватила её за руку, — помогите мне сбежать отсюда. Я должна найти маму!
— Ты совсем с ума сошла? — её глаза округлились, и она резко отдёрнула руку, словно я обожгла её. — Даже не смей говорить такое под этой крышей. Это безумие.
— Я знаю, но... — я снова схватила её, крепче прежнего, не давая вырваться. — Прошу вас. Я не могу больше оставаться здесь. Вы ведь давно служите в этом доме — вы знаете, как помочь.
— Я такая же смертная, как и ты, — резко ответила она. — У меня нет власти. Я всего лишь придворная дама, жизнь которой висит на волоске. Твой побег — смерть для нас обеих.
— Скажите, что я вас обманула, — я в отчаянии вцепилась в её пальцы. — Пожалуйста...вы мой последний шанс. Я умоляю вас, дама Хон...
— Пусти! — она вырвалась, и голос её стал вновь холодным, как сталь. — Забудь, что я хоть раз проявила к тебе слабость.
Развернувшись, она вышла, громко захлопнув за собой дверь. А я осталась в тишине — среди шелков, золота и страха. И впервые за долгое время поняла, что одиночество может быть громче любых слов.
И я долго стояла в тишине, глядя на закрытую дверь. Гулкий стук сердца медленно затихал, оставляя после себя тяжесть, будто в груди лежал камень. Дыхание стало неровным, и только тогда я осознала, что всё это время стояла, не мигая, вцепившись пальцами в подол.
За окном постепенно светлело. Утро пришло вместе с солнечным рассветом. Воздух пах дождём и камнем. Дворец, просыпаясь, издавал свои привычные звуки: где-то звякали тазики, гулко хлопали ставни, служанки торопливо шагали по двору. А внутри моей комнаты царила мёртвая тишина.
Я опустилась на пол, прямо у порога. Пол холодил сквозь тонкую ткань ханбока, и мне стало трудно дышать. Я чувствовала, как внутри медленно поднимается отчаяние — не бурей, а вязкой, тихой волной, что тянет на дно.
Я не плакала. Но внутри всё болело — каждая мысль, каждое воспоминание.
"Мама...где ты? Почему ты исчезла?"
Я подняла голову к окну. Свет утра пробивался сквозь решётчатую раму, ложился на пол, разделяя комнату на полосы света и тени.
Я вслушивалась в собственное дыхание, будто в нём могла найти ответ. Мне казалось, если я сейчас не решусь, то исчезну так же, как она. Просто растворюсь в этих стенах, превращусь в тень, в безымянную пленницу. Но в тот момент, когда отчаяние достигло пика, дверь снова приоткрылась.
Щель расширилась, и внутрь шагнула дама Хон.
Я не поверила глазам — она ведь ушла. Ушла, громко захлопнув дверь, будто поставив точку. Но теперь её лицо было иным — усталым, решительным, и...человечным.
В руках она держала свёрток. Плотная ткань была перевязана шелковой лентой.
Она подошла ко мне и без лишних слов бросила свёрток к моим ногам.
— Переодевайся, — произнесла тихо, но твёрдо. — Скоро смена караула. Эти стражники не знают, как ты выглядишь. Притворишься служанкой и выйдешь через задние ворота.
Я не сразу поняла смысл её слов. Стояла, глядя то на свёрток, то на неё, будто боялась, что ослышалась.
— Что?.. — мой голос сорвался.
— Быстрее, — перебила она. — И запомни, как только ты переступишь порог этих ворот — я больше не смогу тебе помочь.
Мир вокруг будто замер. Я не верила, что она решилась. Что в этих холодных стенах, где милосердие считалось слабостью, кто-то всё же готов рискнуть ради меня.
— Почему...вы... — начала я, но слова застряли в горле.
— Поспеши, — отрезала она, и, кажется, чтобы не смотреть на меня, отвернулась к окну.
Я торопливо развернула свёрток. Там была простая одежда служанки — сероватый чогори, поношенный, но чистый, и юбка, потускневшая от времени. Ткань пахла рисовой соломой и влажной травой.
Я переодевалась в спешке, руки дрожали. Сняв свой светлый наряд, я будто сбросила с себя прошлое — беспомощность, покорность, отчаяние.
Новая ткань обожгла кожу холодом, но я ощущала странное — впервые за долгое время во мне зародилось что-то живое. Надежда.
Дама Хон стояла у двери, прислушиваясь к звукам из коридора.
Когда всё стихло, она кивнула:
— Следуй за мной.
Мы шли быстро, не произнося ни слова. Утро уже окончательно вступило в силу — где-то вдали перекликались служанки, на дворе перекатывались ведра с водой. Воздух был наполнен запахом свежего риса, мокрых стен и дыма от очагов.
Я шагала за дамой Хон, опустив голову. Каждый поворот казался вечностью. Каждая тень могла обернуться бедой.
Мы дошли до заднего двора. Ворота стояли полуоткрытыми, и за ними виднелась сероватая дорога, ведущая в сторону леса.
Двое стражников стояли у входа, лениво разговаривая.
Когда мы приблизились, я почувствовала, как сердце поднимается к горлу.Колени подгибались, дыхание стало поверхностным.
— Дальше — сама, — шепнула дама Хон. Её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень беспокойства. — Иди прямо, не оглядывайся.
Я кивнула.
Подойдя к воротам, я снова опустила голову. Один из стражников, зевая, спросил:
— Куда направляешься?
— За поручением, — выдавила я, стараясь не поднимать глаз.
Он хмыкнул, махнул рукой — и я прошла.
Шаг. Ещё шаг. И вот — ворота остались позади.
Я замерла, вдохнув полной грудью. Свежий воздух был холодным и чистым, пах травой, дождём и свободой. Солнце ещё не взошло полностью, но его бледный свет уже касался облаков.
Я посмотрела вперёд — в сторону леса, который начинался за холмом.
Свобода.
Слово это было сладким и страшным одновременно. Я оглянулась в последний раз. Там, за стенами, осталась дама Хон — женщина, рискнувшая всем ради меня.
Я коснулась груди, будто могла передать ей безмолвную благодарность, и побежала вперёд.
Земля под ногами хлюпала, грязь цеплялась за подол. Лес стоял влажный и тёмный, дышал туманом. Я не шла по тропинке — как велела дама Хон, — а пробиралась между деревьями, раздвигая ветви, чувствуя, как холодная роса впитывается в ткань рукавов.
С каждым шагом я оставляла позади не только стены дворца — но и ту, что была пленницей. Теперь я принадлежала только себе, своему страху...и надежде найти мать.
***
Я шла уже несколько часов — кажется, с тех пор, как солнце поднялось над холмами. Осенний лес дышал влагой: листья под ногами были мокрыми, скользкими, а каждый шаг отдавался тихим, вязким звуком. После недавних дождей земля впитала столько воды, что пахла тяжёлым, прелым запахом — смесью сырости, глины и упавших листьев.
Туман всё ещё клубился меж деревьев, цепляясь за ветви, как невидимая паутина. Иногда казалось, что лес наблюдает за мной — шепчет, шуршит, будто перешёптывается за спиной.
Я не знала, куда иду. Только одно было ясно: нужно идти вперёд, пока хватит сил. Каждый шаг отдалял меня от дворца, но приближал к неизвестности. Моё платье давно промокло снизу, края подола были в грязи. Ветки цеплялись за волосы, за рукава, будто не желали отпускать. Я уже не помнила, сколько времени прошло. Солнце то скрывалось за облаками, то робко пробивалось сквозь листву, окрашивая всё вокруг в холодное, тусклое золото.
Я устала. Сердце стучало где-то в горле, дыхание сбилось. Но вдруг...шаг — и земля под ногой словно исчезла. Я успела вскрикнуть, когда меня резко подбросило вверх. Воздух вырвался из лёгких, и мир перевернулся.
Через мгновение я повисла в воздухе — оплетённая грубой верёвочной сетью, которая, скрипнув, закачалась вместе со мной под ветвями старого дуба.
Боль пронзила тело — сеть впилась в кожу, одежда зацепилась, а изо рта сорвался хрип. Я беспомощно заёрзала, но чем сильнее двигалась, тем крепче узлы врезались в руки и ноги.
— Нет...нет, нет, — прошептала я, отчаянно пытаясь дотянуться до края сети. — Только не это...
Паника поднималась изнутри, как волна. Свобода была так близко, и вот — снова ловушка.
Я чувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не позволила им упасть. Вместо этого замерла, стараясь дышать ровно.
Надо думать. Надо выбраться. Надо жить.
Я раскачивалась, пробуя ослабить узлы, но сеть лишь поскрипывала, посмеиваясь надо мной. Ветки над головой тихо трещали, ветер прошелестел в листве.
Прошло, может, несколько минут, а может, целая вечность — когда я услышала это.
Топот.Глухой, тяжёлый, размеренный. Конские копыта.
Звук приближался. Сердце сжалось.
Кто это? Стража? Разбойники? Или простой крестьянин, собирающий полезные травы?
Я судорожно сглотнула. Выбора нет.
— Помогите! — сорвалось с губ. — Здесь! Пожалуйста!
Ответом стало только эхо. И тогда я услышала дыхание коня — близко, совсем рядом.
Шорох, тихий, глухой звук шагов. Я подняла голову. И мир, казалось, остановился.
Меж деревьев, в рассеянном свете, показался всадник. На нём был тёмный плащ, подол которого колыхался от ветра. Конь остановился, фыркнув, а человек поднял голову. И когда взгляд его встретился с моим — я будто перестала дышать.
Его Высочество. Ли Минхо.
Его лицо — холодное, как вырезанное из камня. Его глаза — тёмные, глубокие, как бездна, из которой не выбраться.
Я почувствовала, как моё сердце сжалось в груди, будто сеть сдавила не тело, а душу.
Он был последним, кого я хотела увидеть. И тем единственным, кого боялась больше смерти.
«Я бежала из ловушки...чтобы снова в неё попасть», — пронеслось в голове.
Всё было зря. Судьба словно смеялась надо мной. Проклятие. Не иначе.
Он медленно спешился, не отводя взгляда. Его шаги по влажной земле были тихими, но каждый звучал в моей груди, как удар колокола. И в тот миг, когда он приблизился, солнце наконец прорезало листву — и золотой луч упал прямо на него.
Свет не смягчил его черты, а лишь подчёркнул ту мрачную власть, что исходила от него.
Я же смотрела на него сверху вниз, бессильная, пойманная, униженная. А он — как охотник, наконец настигший добычу.
Минхо не выглядел удивлённым. Он лишь ухмыльнулся — спокойно, как человек, который с самого начала знал, что всё закончится именно так. Будто видеть меня, беспомощно висящую в сети, было для него чем-то обыденным, почти забавным.
Он подошёл ближе, лениво, с той размеренной грацией, что всегда пугала сильнее крика.
— Надо же, — произнёс он негромко, вкрадчиво, — кто это у нас? Птичка? Кролик? Или, может быть, целый оленёнок?
В его голосе звенела сталь, холодная и насмешливая.
Он начал медленно обходить меня кругом, сцепив руки за спиной. Я чувствовала, как на мне горит его взгляд — тяжёлый, оценивающий, будто он наслаждался каждым мгновением моего унижения.
Я вцепилась пальцами в верёвочные петли, пытаясь сдержать дрожь и не сорваться в плач.
— Ах, это же, — тихо продолжил он, наклоняясь ближе, — моя прекрасная Хаин.
Его дыхание, казалось, смогло достичь моей щеки, и я невольно зажмурилась.
— Сами Небеса подсказывают, что ты принадлежишь мне. Ты так не считаешь?
Я молчала. Губы дрожали, сердце, казалось, перестало стучать. Я смотрела в его глаза — тёмные, как бездна, в которой тонут слабые.
— Я был так добр к тебе, — произнёс он, чуть отстранившись, — но если ты не оценила доброты...как мне быть теперь?
— Думаю... — выдавила я, едва дыша, — теперь я заслужила смерть, Ваше Высочество.
Голос сорвался, и первая слезинка скатилась по щеке. Я закрыла глаза, смиряясь с тем, что неизбежно.
Он молча наблюдал, а затем медленно протянул руку к рукояти меча. Его губы изогнулись в улыбке, в которой звучало одно — «Ты права».
Всё вокруг стихло. Я слышала, как клинок выскользнул из ножен. Слышала его дыхание — ровное, уверенное. И своё сердце, бьющееся в груди так отчаянно, будто хотело вырваться наружу.
Свист. Я задержала дыхание. Но удара не последовало. Сеть внезапно ослабла, и я рухнула вниз — на влажную землю, усеянную прелыми листьями.
Боль пронзила тело, но вместе с ней пришло осознание: я всё ещё жива.
Я не успела поднять голову, как ощутила его присутствие рядом.
Первое, что увидела, — его обувь, запачканную грязью. Затем — силуэт, строгий, как сама судьба. Я подняла взгляд выше — и встретила его глаза. Его каменное лицо, на котором намертво застыла безупречная красота, которая подобно маске, скрывала его настоящую сущность. И в тот миг солнце спряталось за тучей, будто само не посмело смотреть на него.
Казалось, везде, где ступает его нога, — оседает мрак. Воздух становится тяжелее, пахнет сыростью и кровью.
— Так ты сбежала, чтобы заслужить смерть? — его голос разрезал тишину, как клинок — плоть.
Я не ответила. Только смотрела — прямо на него, как смотрят на пламя, от которого не можешь отвести глаз, даже зная, что обожжёт.
Минхо стоял, не мигая, будто изучал каждый изгиб моего лица, каждую дрожь в теле. В его взгляде не было ярости — только хищный интерес.
— Так вот как выглядит упрямство, — произнёс он снова. — Маленькая, дрожащая...и всё равно с глазами, которые не умеют прятаться.
— Я не упрямлюсь ради себя, — тихо ответила я. — Я бегу ради матери.
Он усмехнулся, шагнул ближе, и воздух между нами стал тяжёлым, словно сам лес замер, ожидая.
— Ради матери? — повторил он, медленно, словно пробуя слово на вкус. — А разве маленькая птичка способна так разозлить сердце хищника?
Я не отводила взгляда:
— Я не птица. И не та, кого можно поймать просто сетью, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он прищурился. Присел напротив и приблизился к моему лицу почти вплотную. Его дыхание — холодное, металлическое — едва касалось кожи.
— Осторожнее, — прошептал он. — Иногда жизнь хуже смерти. И я помогу тебе в этом убедиться.
Его слова впились в тело острыми иглами, пробирая до костей. Затем он отстранился, неторопливо выпрямился и протянул мне ладонь.
— Пойдём. Я дам тебе то, чего ты так желаешь, — на его лице мелькнул свет стратегии и победы.
Я усмехнулась — тихо, почти беззвучно, но достаточно, чтобы он услышал. Не ответила. Знала: он прав. Быть его куклой — вот она, настоящая смерть. Но, быть может, смерть — это и есть путь к тому, ради чего я всё ещё дышу.
Я подняла руку и вложила её в его горячую ладонь.
— Надеюсь, вам скоро наскучит моя ничтожная жизнь, — произнесла я, поднимаясь с его помощью на ватные ноги.
Он не ответил. Только сжал мою руку сильнее и повёл за собой.
Когда мы вышли к поляне, я поняла — мы не одни. Из леса, словно выросшие из тумана, появились трое всадников — его люди.
— Что прикажете, Ваша Светлость? — один из них спрыгнул с коня и склонил голову.
— Мы возвращаемся, — коротко бросил Ли.
Он отпустил мою руку, но тут же вновь поймал мой взгляд — на этот раз с тенью загадочной улыбки.
Прежде чем я успела понять, что происходит, его руки легли мне на талию, и лёгким, почти небрежным движением он поднял меня, усадив на коня. Я машинально ухватилась за уздечку, чувствуя, как под ногами качается земля.
Минхо сел позади — близко, слишком близко. Его грудь касалась моей спины, от его тепла перехватывало дыхание. Я вздрогнула, и тело предательски напряглось, будто само решало, что страшнее — холод одиночества или жар врага.
Он молчал. И я молчала. Не плакала. Не сопротивлялась. Просто слушала, как сердце бьётся где-то в его груди — ровно, спокойно, как у человека, который уверен, что всё под контролем.
Его рука, крепкая и тяжёлая, обвилась вокруг моей талии, прижимая к источнику живого тепла. Другая взяла уздечку.
Лошадь рванула вперёд, взбивая копытами влажную землю. Шум копыт его стражи смешивался с шелестом листвы. Ветер поднимал с земли осенние листья, кружил их над нашими головами, как над двумя тенями, которых сама судьба связала цепью.
Я знала, куда он везёт меня. И знала наверняка — теперь пути назад нет.
И когда холод вечернего ветра коснулся моих губ, я поняла: всё, что ждёт меня дальше, началось именно в этот миг — между его молчанием и моим дыханием.