L

Педри

Я шел к своей машине, но ноги были ватными, а в ушах стоял эхо её сломанного голоса. «Вы думаете, это легко - просто уйти?» Её глаза, полные слёз, которые она так отчаянно пыталась сдержать.

Я дошёл до машины, упёрся руками в крышу и опустил голову. Что я наделал? Я вломился в её крепость, сорвал все замки, заставил её смотреть в лицо тому, от чего она бежала. И что? Оставил её там одну, разбитую, с этими демонами?

«Уходи, пожалуйста. Просто... уходи».

Но я не мог. Не сейчас. Потому что она солгала. Она сказала «уходи», но её глаза, её сломанная поза кричали об обратном. Они кричали «останься». «Помоги».

Я выпрямился и резко развернулся. Я не знал, что буду делать. Не знал, что скажу. Но я не мог просто сесть в машину и уехать, зная, что она там, в одиночестве, плачет.

Я побежал обратно к зданию, сердце колотилось где-то в горле. В голове стучала одна мысль: «Она нуждается в помощи. И я, чёрт возьми, помогу».

Влетая в главный вход, я чуть не столкнулся с группой ребят - Фермином, Эктором, Бальде, Рафиньей и Ламином. Они о чём-то оживлённо говорили, но замолчали, увидев меня.

- Вы не видели Алисию? - выпалил я, даже не поздоровавшись.

Ламин кивнул.
-Да, видели. Она на Бальде налетела, как угорелая.

- С ней что-то не так... - задумчиво произнёс Фермин.

Эктор поддержал его, нахмурившись:
-Да, ведёт себя странно. И глаза... заплаканные были.

Моё сердце упало. Значит, она не оправилась. Она бежала отсюда в таком состоянии.

- Куда она пошла? - спросил я, и в моём голосе прозвучала отчаянная резкость.

Бальде молча показал пальцем вглубь коридора. Я кивнул и рванул в том направлении быстрыми шагами, которые скоро перешли в бег.

Я носился по пустым коридорам, заглядывал в пустые переговорки, в столовую. Всюду было пусто. Где она? Куда она могла спрятаться?

«Она не должна быть одна», - стучало в висках. Я не знал, что буду делать, когда найду её. Но я знал, что не оставлю её одну с этой болью. Не после того, как заставил её посмотреть ей в лицо.

***

Я нашёл её в самом дальнем углу подсобного помещения, где хранился старый инвентарь. Она сидела на полу, прислонившись к ящикам с мячами, поджав колени к груди. Её плечи беззвучно тряслись, а лицо было скрыто в коленях, но по содроганиям спины я понимал - она плакала. Так же горько и безнадёжно, как и в кабинете.

Что-то во мне сжалось, стало острым и горячим. Вся моя злость, всё раздражение растворились, уступив место чему-то другому - щемящей, незнакомой нежности.

Я медленно подошёл и опустился перед ней на корточки, стараясь не напугать.
-Алисия... - тихо позвал я.

Она вздрогнула и подняла голову. Её глаза были красными и полными слёз, в них читался шок от моего появления. Но это не остановило поток её горя.

Я не стал ничего говорить. Не стал спрашивать или утешать пустыми словами. Я просто опустился на пол напротив неё, скрестив ноги, и молча протянул ей руку, ладонью вверх. Предложение. Выбор её.

Она смотрела на мою руку, потом на моё лицо, и новое волнение слёз подступило к её глазам. И тогда она медленно, почти нерешительно, наклонилась вперёд и прижалась лбом к моему плечу.

Это было как прорыв плотины. Тихие рыдания превратились в глубокие, душераздирающие всхлипы. Она дрожала, вцепившись пальцами в мою футболку, словно боялась, что я исчезну. А я просто сидел. Осторожно, будто боясь спугнуть, обнял её за плечи и притянул ближе.

Я гладил её спину медленными, круговыми движениями, как когда-то мама делала мне в детстве, когда я расстраивался. Я шептал какие-то бессмысленные успокаивающие слова: «Тихо... всё хорошо... я здесь...».

И в этот момент, глядя на её взъерошенные светлые волосы, на эту хрупкую, сломленную версию той сильной женщины, что бросила вызов Бальде, у меня само собой вырвалось другое имя. Более мягкое. Более личное.

- Всё хорошо, Лиси... - прошептал я, и моё сердце на секунду замерло, осознав, что я сказал.

Она не отстранилась. Не сделала замечания. Она лишь глубже прижалась ко мне, и её плач понемногу стал стихать, превращаясь в прерывистое, усталое дыхание.

И я сидел с ней на холодном полу в пыльной подсобке, и думал о том, что всё изменилось. Я пришёл сюда как пациент, а теперь держал в объятиях своего психолога, называя её уменьшительным именем. И это не казалось странным. Это казалось... единственно верным.

Впервые за долгое время я чувствовал себя нужным не на футбольном поле.

Её рыды постепенно стихли, сменившись тихими, прерывистыми всхлипываниями. Она всё ещё дрожала, но уже не так сильно. Я продолжал гладить её спину, чувствуя, как напряжение понемногу покидает её тело.

И тогда она резко отпрянула, словно обожглась. Отстранилась так быстро, что её голова чуть не стукнулась о ящик сзади. Она отвела взгляд, уставившись в пол, и прошептала:

- Прости... Мне... мне жаль.

Её щёки залила краска стыда. Она снова пыталась надеть маску, отгородиться.

- Не извиняйся, - тихо сказал я. - Ни за что.

Я не стал пытаться снова её обнять. Просто отодвинулся чуть дальше, давая ей пространство, но оставаясь рядом. Мы сидели на полу напротив друг друга, в тишине, нарушаемой лишь её неровным дыханием.

Она не смотрела на меня, когда наконец заговорила, её голос был хриплым от слёз:

- Я думала... ты уехал.

- Я уехал, - согласился я. - Но не смог уехать по-настоящему.

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах, помимо стыда, читалось недоумение.

- Почему? - прошептала она. - Почему ты вернулся? Ты... искал меня? Зачем?

Я замолчал, подбирая слова. Лгать не хотелось. Придумывать что-то про профессиональный долг - было бы лицемерием. Пришлось сказать правду. Ту самую, что горела у меня внутри с того момента, как я вышел из её кабинета.

- Потому что я не могу принимать помощь от кого-то, кому сам не готов помочь, - сказал я тихо, глядя прямо на неё. - И потому что... когда кто-то важен, его не бросают в плохой момент. Даже если этот человек - твой психолог.

Она смотрела на меня, и её лицо постепенно менялось. Стыд отступал, уступая место чему-то хрупкому и неуверенному. Что-то дрогнуло в уголках её губ. Слабая, едва заметная улыбка, но первая за сегодня. Настоящая.

- Спасибо, Педри, - сказала она, и в её голосе впервые за этот день прозвучала искренняя теплота.

Я кивнул, чувствуя, как в груди разливается странное, непривычное тепло.

***
Алисия

Тишина в подсобке была теперь другой. Не гнетущей, а... мирной. Тёплое молчание, в котором не нужно было ничего объяснять. Я сидела, всё ещё чувствуя на плече призрачное тепло его прикосновения, слабый запах его одежды - свежей травы и чего-то ещё, чистого и мужского. Его слова эхом отдавались во мне: «...когда кто-то важен, его не бросают в плохой момент».

Он назвал меня важной.

И в этот миг хрупкого, едва родившегося спокойствия телефон в кармане снова взорвался вибрацией. Ледяная струя пробежала по спине. Я знала, кто это, ещё до того, как достала его. Диего.

Я посмотрела на экран, и всё внутри сжалось. Маска страха и покорности мгновенно натянулась на моё лицо снова, как по щелчку. Я почувствовала, как Педри замер, наблюдая за мной.

- Ты ответишь? - тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово, и поднесла телефон к уху.
-Да?

- Где ты? - его голос был ровным, но в этой ровности таилась сталь. - Я у входа. Выходи. Сейчас же.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается тяжёлая, знакомая усталость. Бегство окончено. Пора возвращаться в клетку.

- Хорошо, - выдохнула я и отключила звонок.

Педри смотрел на меня, его брови были сдвинуты. В его глазах читалось непонимание и... разочарование?

- Ты серьёзно? - спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная горечь. - Ты поедешь с ним? После всего этого?

Я заставила себя встретить его взгляд, хотя мне хотелось сгореть от стыда.

- Да, - сказала я, и моё собственное слово резануло слух. Я попыталась придать ему твёрдости, добавив: - Это мой выбор, Педри.

Он не спорил. Он просто смотрел на меня, и в его молчаливом взгляде было больше упрёка, чем в любых криках. Я отвела глаза, не в силах выдержать эту тяжесть.

Потом, собрав остатки воли, я поднялась с пола. Мои ноги дрожали, но я выпрямилась. Педри тут же встал рядом, его присутствие было ощутимым, как стена. Мы молча вышли из подсобки и пошли по коридору к выходу. Каждый шаг отдавался в душе гулким эхом.