Эффект яда
Эсма
Я попыталась вдохнуть, считая до десяти, но страх сдавил горло. Слёзы подступили к глазам, дыхание стало прерывистым.
Он заметил это мгновение слабости.
— Ах, вот оно... — он наклонился, ближе к моему лицу. — Ты пугаешься. Но это не поможет тебе.
Сосредоточившись на каждом вдохе, я превратила дрожь и страх в расчёт: Каждое движение — ловушка для него, каждый взгляд — отвлекающий манёвр.
Я прикинулась почти безвольной, слабой, дрожащей. Он сделал шаг ближе, уверенный, что победил.
— Так, — шепнула я почти неслышно, — допустим, я слабая... но слабость может быть обманом.
Он замер на мгновение, не ожидая такого. Этого было достаточно, чтобы я слегка сместилась, оценивая путь к выходу, предметы вокруг, его положение, скорость реакции.
Страх — мой щит и оружие одновременно.
Если я хочу выжить, мне придётся использовать его, свои панические волны и каждую трещину в его внимании.
Его смех расплескался по тёмной комнате, как звуки расстроенной арфы.
— Ты хочешь поиграть со мной? Ты. Хочешь. Поиграть. Со мной, моя Лилит, — его пальцы скользнули по моему лицу тыльной стороной ладони.
— Убери свои грязные руки с моего лица, — прошипела я.
— Мои руки запачканы не меньше, чем руки твоей семьи, — он шепчет это мне на ухо, как дьявол, что подсказывает, какой путь выбрать.
— Дела моей семьи не должны касаться тебя.
— Скажи мне, мой чёртёнок, знаешь ли ты своего отца и мать так же, как знаю их я? — его голос стал ниже, тише, почти ласковый. От этого только страшнее.
— Я знаю их не хуже тебя. И не думаю, что дело в этом. Даже если так, тебе не ко мне нужно.
Он резко разворачивается и садится обратно в кресло напротив. Я уверена, он не видит моего лица из-за тени, но чувствует страх. Да, я боюсь. Мне страшно. Я не знаю, что происходит в его голове, но чувствую: он хочет причинить мне боль.
— Хорошо, чёртёнок, — он облокотился на подлокотники, не сводя с меня взгляда. — Ответь мне на один вопрос. Подумай хорошо, ведь, возможно, от этого зависит твоя жизнь — в буквальном смысле.
Он делает короткую паузу, и каждое слово падает на пол.
— Если я дам тебе выбор... Выпить яд и остаться в живых или выпить яд и умереть — что ты выберешь?
Я чувствую подвох. Его вопрос не о яде. Не о жизни. Это проверка — на разум, на инстинкт, на страх. Нужно думать, как он.
Психи не мыслят буквально. У них свои правила игры.
Я поднимаю взгляд.
— В жажду яд не пьют.
Тишина. Плотная, вязкая, почти осязаемая. Он думает. Я вижу это по его взгляду — холодном, скользящем, как у зверя, который решает, стоит ли терзать добычу сейчас или позже.
— В жажду яд не пьют... — повторил он, чуть растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Интересно... очень интересно.
Он медленно встал, и кресло тихо скрипнуло. Его шаги были размеренные, как у зверя, что идёт по следу.
— Знаешь, Лилит, — голос стал низким, глухим, — мне нравится, когда ты умничаешь. Это... заводит.
Он подошёл ближе. Слишком близко. Его дыхание обжигало кожу.
— Но ты должна помнить: в этой игре выигрываю всегда я.
Я чувствую, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее. Сердце бьётся в висках.
Он протягивает руку, медленно, почти ласково, берёт меня за подбородок. Его пальцы холодные, как сталь.
— Твой ответ был умным, — произнёс он с притворным восхищением. — Но не искренним. А я не люблю ложь.
Я вижу, как его губы дёргаются — усмешка превращается в оскал. Он теряет контроль.
В глазах больше нет человека. Только что-то тёмное, искажённое.
Он резко отпускает моё лицо, отходит к столу и со злостью сбивает со стола чашку. Керамика бьётся, звук отзывается в моём теле, как удар.
— Думаешь, я не вижу? Думаешь, не чувствую, когда ты врёшь? — его голос срывается. — Ты такая же, как они! Прячешься за умными словами, но внутри — такая же грязь!
Я молчу. Только слёзы выступают на глазах, но я не позволю им упасть.
Я должна держаться. Дышать.
Он вдруг снова замирает. Его взгляд холодеет.
— Но знаешь... — он почти шепчет. — Мне нравится твой страх. Он делает тебя... живой.
Он приближается вновь, и теперь каждое его слово звучит как приговор.
— Посмотрим, моя Лилит, что будет, когда яд попадёт на твои губы.