Дьявольская ласка

Ночь.

Маша лежала на кровати, уставившись в потолок. Темнота не казалась спокойной — она сдавливала. Под веками вспыхивал экран телефона с последним сообщением от незнакомого номера. "Завтра будет сюрприз".

Потом — ещё три слова.
Голова Тома.

Она почти не знала Тома, но сердце сжалось — ведь он был живым, реальным. Смеялся, флиртовал, звал всех к себе. И теперь... это угроза? Предупреждение? Наказание?

Руки дрожали. Маша несколько раз поднималась, потом снова садилась. Тело хотело сна, но разум метался в панике. Она не писала никому. Даже Эвите. Даже Лео. Потому что не знала, как это сказать.

В какой-то момент страх измотал её так, что она просто выключилась. Заснула в одежде, с телефоном в руке, лицом в подушку.

(На следующий день)

Утро пахло подгоревшими тостами.

Маша спустилась в кухню, волосы спутаны, глаза припухшие. На стуле сидел брат — худощавый, взъерошенный, в футболке с какой-то глупой надписью. На плите — яичница, подозрительно тёмная с одного края.

— Утро доброе, страшное привидение, — усмехнулся он, пододвигая ей кружку чая. — Плохо спала или снова душевные метания на тему "почему все мужчины либо психи, либо мертвы"?

— Можно и то, и другое, — хрипло ответила Маша, садясь. Глотнула чай, обожглась, поморщилась.

— Гениально. Обжечься с утра — к удаче. У тебя сегодня день колдовства или просто понедельник?

— Сюрприз, — пробормотала она, глядя в чашку.

Он приподнял бровь, но промолчал.

— Ладно, — продолжил он, — я уезжаю через час. Если снова напишешь, что тебе страшно, потому что в шкафу что-то шевелится — сначала проверь, не это ли снова твоя совесть.

— Очень смешно. Надеюсь, ты не подсыпал в яйца сарказм.

— Слишком дорого стоит. Хватило только на каплю.

Она хмыкнула, и это было почти искренне. На мгновение стало легче. Почти забылась — как будто утро обычное. Как будто всё было не более чем кошмаром.

Но когда она уже натягивала куртку у двери, взгляд зацепился за коробку.

Небольшая, белая. На ней — ни имени, ни логотипа. Просто коробка.

— Это тебе что ли? — брат уже был в прихожей, небрежно кивнул в её сторону. — Курьер привёз утром. Я расписался.

У Маши стянуло живот. Мир чуть накренился. Пальцы коснулись картона, как будто он мог обжечь.

— Всё нормально? — голос брата прозвучал сзади. Она резко развернулась:

— Да, да. Похоже, от репетитора.

— Тогда готовься к "уроку на всю жизнь", — усмехнулся он и вышел.

Дверь захлопнулась. Тишина.

Она поставила коробку на кухонный стол. Пальцы подрагивали, когда сняла крышку.

И увидела это.

Кровь. Много. Рыхлая ткань под ней. Голову. Закрытые глаза. Липкие волосы.

И маленькая записка, аккуратно сложенная, с одной фразой:

"Так будет с каждым, кто слишком к тебе приблизится. Не делай из себя героиню, Колючка."

Она не закричала. Просто стояла, глядя. Не веря.

Спустя, может быть, минуту, Маша пришла в себя. Действовать — надо действовать.

Она вытащила садовый пластиковый ящик с балкона. Аккуратно — не глядя — переложила коробку внутрь, обмотала в несколько пакетов, сверху — слой земли, как будто там посадили цветок. Вынесла в сарай на заднем дворе. Никто не видел.

Руки дрожали. Глаза не фокусировались. Она вымыла кухонный стол пять раз. Меняла губку. Меняла тряпку. Меняла себя.

Только после этого вернулась к зеркалу. Макияж — тонкий, как маска. Чёрная водолазка. Нейтральное лицо.

Сделала шаг за дверь — и будто шагнула на минное поле.

От лица Эша.

Эш не любил рестораны. Не те, где подавали еду с названиями длиннее списка ингредиентов, а именно вот такие — шумные, с искусственным уютом, где гудят молодые, пьют из тонких бокалов и смеются неестественно громко. Он предпочитал приватные залы, полумрак, где каждый знает своё место.

Но сегодня он сидел за угловым столом, в тени, почти растворённый в глубокой коже дивана. Люсиан был рядом, что-то рассказывал, упоминая новых поставщиков из Голландии, но Эш его не слушал.

Он видел Машу.

Она вошла с подругой и каким-то парнем, светловолосым, громким, живым. Она смеялась, поправляя волосы. В её жестах была какая-то лёгкая, ускользающая грация — как будто она танцевала внутри себя, даже просто идя к столику. В ней не было ничего особенного, но именно это и выбивало почву из-под ног.

"Почему ты здесь?" — спросил он мысленно, хотя сам знал ответ. Потому что надо знать, кто рядом. Кто дышит в её сторону. Кто смеет смотреть.

И вот появился он.

Вульгарный до отвращения. Его движения были липкими, улыбка — с намёками, которые Эш читал как открытую провокацию. Том легко подошёл к их столику, без спроса, с ухмылкой. Скользнул взглядом по Маше так, как Эш запрещал себе делать даже в мыслях. И она... она улыбнулась в ответ.

Пусть и вежливо, пусть и напряжённо, но улыбнулась.

Что ты себе позволяешь, колючка?

Эш отпил глоток воды. Кулак под столом сжался, костяшки побелели. Люсиан что-то заметил краем глаза, но ничего не сказал. Он знал — когда Эш молчит вот так, лучше не дышать рядом.

Позже, уже в машине, он отдал приказ без слов. Тобайас всё понял, только кивнул.

— Хочешь, чтобы я... — начал было он, но Эш перебил:

— Нет. Я сам.

Ночь. Домой вернулся поздно. Проехал за ними следом. Видел, как они смеялись. Видел, как она держалась чуть ближе к Тому, чем надо. Видел, как тот положил руку ей на плечо. Не на талию, но близко. И видел, как она не отстранилась.

Они зашли в дом Тома. Дом — слишком гордо сказано. Скорее квартира, полная эго, геля для волос и дешёвого шика. Свет включился на втором этаже.

Эш остался в тени. Ждал. Минут десять. Двадцать. Потом подошёл к окну с заднего двора — и увидел.

Тени. Прикосновения. Поцелуй. Сорванная рубашка. Её спина. Он отшатнулся, как будто ударили.

Ты что, издеваешься над собой? — говорил он себе.

Она не принадлежала ему. Он ни разу не касался её. Не прикасался даже словом, кроме как уколом. Но что-то внутри сжалось так сильно, что на мгновение он почувствовал — если сейчас не исчезнуть, он взорвётся.

Том не слышал, как открылась дверь. Он был на кухне, уже наливал виски. Полуголый. Самодовольный.

— Ты чертовски быстрый, — усмехнулся он, повернувшись. — Я знал, что ты однажды явишься. Вечно следишь за своими...

Выстрела не было. Эш не любил шум.

Руки — холодные и точные — обвили шею Тома сзади, движение — резкое, уверенное. Удар, хрип. Эш держал, пока тело не обмякло.

Потом — нож. Рабочий, без изысков. Не впервые. Он не смотрел в лицо. Только делал то, что нужно. Как вычёркивание ошибки. Как чистка системы.

Голова — в ящик. Пакет. Тряпка. Потом коробка. Он выбрал её заранее. Белая. Чистая. Почти иронично безобидная.

И записка. Не ради эффекта. Ради смысла.

"Так будет с каждым, кто слишком к тебе приблизится. Не делай из себя героиню, Колючка."

Он положил её сверху. Как печать. Как напоминание, что даже если Маша будет притворяться, что не боится, — он всегда ближе, чем она думает.

На рассвете коробка стояла у её двери. Эш стоял неподалёку, в машине. Не за рулём — он редко водил сам. Но сегодня хотел видеть.

Как она откроет. Как испугается. Как на миг потеряет контроль.

Потому что он — контроль — и есть.

Он не позволял себе ревновать. Он не позволял себе слабостей. Он был холодом. Стратегией. Властью.

Но она.

Она уже стала исключением.

А исключения — либо подчиняются правилам, либо исчезают.