Глава 2
Он не помнил, сколько просидел на полу, вжавшись спиной в холодную стену. Звон в ушах постепенно сменился оглушительной тишиной квартиры, прерываемой лишь прерывистым, сбитым дыханием. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом. Сообщение. Кто-то смотрел на него в окно. И этот кто-то был достаточно близко, чтобы разглядеть отблеск на его волосах.
Словно на автомате, он пополз к телефону, валявшемуся у ножки стола. Экран был цел. Проклятое сообщение всё ещё glowed в темноте. Он удалил его, панически тыча в экран дрожащим пальцем, затем стёр и сам номер. Руки тряслись так, что он с трудом набрал код блокировки.
«Вызывать полицию? — пронеслось в голове. — И что сказать? Мне дарят подарки и пишут комплименты?» Его бы просто высмеяли. Или списали на истерику. Он и сам почти готов был в этом убедить себя. Слишком доверчивый. Всегда слишком доверчивый. Эта черта, которую он считал добродетелью, теперь оборачивалась против него, шепча, что он всё преувеличивает, что он неблагодарная сволочь.
С трудом поднявшись на ноги, он подошёл к окну, стараясь оставаться в тени. Того, кто стоял напротив, уже не было. Только пустая тёмная ниша подъезда, смотрящая на него чёрным провалом. Может, ему всё показалось? Может, это была просто галлюцинация, порождённая усталостью и этими дурацкими записками?
Он захватил одеяло с кровати, завернулся в него и устроился на диване, спиной к окну. Спать он не мог. Каждый шорох за стеной, каждый скрип старого дома заставлял его вздрагивать и вжиматься в подушки. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке, стены которой были из чистого, прозрачного страха.
Утро не принесло облегчения. Серый свет, пробивавшийся сквозь занавески, освещал обыденную, предательски нормальную обстановку квартиры. Но что-то витало в воздухе. Запах. Слабый, едва уловимый, но чужой. Горьковато-сладкий, тяжёлый. Аромат тёмного шоколада и… чего-то ещё. Чего-то чёрного.
Его взгляд упал на входную дверь. Из-под неё, в щели между полом и деревом, торчал уголок ещё одного чёрного листа. Его вырвало. Прямо там, на пол, судорожными спазмами, пока желудок не свело от пустоты. Он пополз к двери, срывая ногтями конверт.
«Надеюсь, ты выспался. Я не спал. Я думал о тебе. О том, как ты выглядишь, когда рисуешь — губы сжаты, брови сдвинуты, весь мир для тебя исчезает. Я хочу быть этим миром. Твоим единственным миром. Не бойся темноты. В ней ты в безопасности. В ней только я и ты».
Феликс разрыдался. Тихо, безнадёжно, давясь собственными слезами. Этот… этот маньяк видел его, когда он рисовал. Где? В парке? В своей же комнате? Он посмотрел на окно — шторы были плотно задёрнуты. Но щели. Ведь есть щели.
Он вскочил, лихорадочно обыскивая комнату. Проверял рамы, искал камеры, заглядывал за мебель. Ничего. Только его старые скетчбуки, разбросанная одежда и пыль. Эта невидимость преследователя сводила с ума. Враг без лица, голос в виде текста, призрак, чьё дыхание он чувствовал на своей шее.
Ему нужно было выйти. Увидеть людей. Услышать нормальные, живые голоса. Сегодня была его смена в детском центре. Дети. Их бесхитростный шум, их настоящие, не вымученные эмоции — вот что ему нужно было сейчас, как глоток воздуха.
Дорогу до центра он проделал, не поднимая глаз, ощущая спиной тысячи невидимых взглядов. Каждый прохожий казался потенциальным угрозой. Высокий мужчина в кепке? Он? Парень, разговаривающий по телефону? Возможно, он диктовал очередное послание?
Центр «Солнышко» встретил его привычным гомоном. Феликс сделал глубокий вдох, пытаясь стряхнуть с себя липкий страх. Он прошёл в игровую, где уже шумела малышня. И тут он увидел его.
Минхо.
Он сидел на корточках рядом с маленькой Софийкой, которая капризничала из-за сломанной куклы. Минхо не утешал её. Он что-то тихо говорил, его голос был низким и спокойным. И он чинил куклу. Длинные, ловкие пальцы с хирургической точностью соединяли оторванную руку, его внимание было полностью поглощено процессом. Девочка замолчала, уставившись на него с благоговением.
Феликс замер в дверях. В этой сцене была какая-то противоестественная, леденящая душу завершённость. Спокойствие Минхо было абсолютным, почти божественным. И те же самые пальцы, которые сейчас так нежно держали кукольную ручку, могли выводить эти безумные письма?
Минхо поднял взгляд. Их глаза встретились. И что-то в его взгляде было… другим. Не отстранённым, как обычно. В нём была глубина, интенсивность, будто он не просто смотрел на Феликса, а сканировал его, читал каждую эмоцию на его лице. И в уголках его губ дрогнула едва заметная, крошечная улыбка. Не тёплая. Знающая.
— Феликс, — позвала его заведующая, — помоги, пожалуйста, раздать краски.
Он вздрогнул и оторвался от этого взгляда, чувствуя, как кровь отливает от лица. Всю смену он чувствовал на себе тяжёлый, неотступный взгляд Минхо. Тот не подходил, не заговаривал, просто находился где-то рядом, в поле зрения, как тень. Каждый раз, когда Феликс украдкой бросал взгляд в его сторону, Минхо был занят — то читал детям книжку, то помогал расставлять стулья. Но стоило Феликсу отвернуться, как он снова чувствовал тот же пронзительный холодок на затылке.
После смены он рванул прочь, не прощаясь, не оглядываясь. Ему нужно было к Банчану. Старший, мудрый Банчан. Тот, кто всегда давал совет. Он жил как раз в соседнем квартале, в квартире при музыкальной школе.
Банчан открыл дверь с гитарой в руке. Его тёплое, открытое лицо сразу же помрачнело, когда он увидел Феликса.
—Боже, Феликс, ты в порядке? Ты выглядишь ужасно.
Феликс ввалился в прихожую, почти падая.
—Банч, — его голос сорвался на шёпот. — Со мной происходит что-то… чёрт возьми, я не знаю, что происходит.
Он выпалил всё. Про записки, про карандаш, про тень под окном, про сообщение. Про свой животный, неконтролируемый страх. Он не назвал имени Минхо, лишь упомянул «одного парня», чей взгляд показался ему странным.
Банчан слушал внимательно, его брови всё больше сдвигались. Когда Феликс закончил, он тяжело вздохнул.
—Это серьёзно, Феликс. Это не шутки. Это пахнет психическим нездоровьем. Опасным.
Он положил руку на плечо Феликса, привычным жестом пытаясь передать ему свою силу.
—Слушай, ты останешься у меня сегодня. А завтра мы идём к Сынмину. Он учится на психолога, он может помочь разобраться в этом… в этом бардаке. И, возможно, нам стоит всё-таки подумать о полиции.
Мысль о Сынмине, его спокойном, аналитическом уме, немного успокоила Феликса. Он кивнул, чувствуя, как из него уходят последние силы.
—Да. Ладно. Спасибо, Банч.
— Всё будет хорошо, — твёрдо сказал Банчан, но в его глазах Феликс прочёл ту же тревогу, что грызла его самого.
Пока Банчан готовил на кухне чай, Феликс прилёг на диван и закрыл глаза. Усталость взяла своё, и он провалился в короткий, тяжёлый сон. Ему снились чёрные розы, которые росли у него из-под кожи, а кто-то невидимый срезал их лезвием, шепча те самые слова из писем.
Он проснулся от того, что его телефон тихо вибрировал. Не звонок. Оповещение. Уведомление из социальной сети. От неизвестного аккаунта. Аватарка — просто чёрный квадрат. Имя — «Твой Тихий Хранитель».
Феликс сел, сердце замерло. Он потянулся к телефону, зная, что не должен этого делать, но не в силах сопротивляться.
Там была всего одна строчка. И фотография.
Фотография была сделана сегодня. Снаружи, через окно детского центра. На ней он, Феликс, стоял на коленях перед плачущей девочкой (это была та самая Софийка), и его лицо было искажено беспокойством. Снимок был чётким, детализированным. Снято на хорошую камеру. С большого расстояния.
А подпись под фото гласила:
«Ты так прекрасен, когда заботишься о других. Но твоя доброта принадлежит только мне. Перестань раздавать её направо и налево. Она раздражает мою кожу. Ревность — это кислота, разъедающая меня изнутри».
Феликс отшвырнул телефон так, что тот с грохотом ударился о стену. По его лицу струились слёзы, но это были не слёзы страха. Это были слёзы бессильной, всепоглощающей ярости. Его святилище осквернили. Его последнее пристанище — место, где он чувствовал себя нужным и хорошим, — теперь тоже стало частью этой больной игры.
Он поднял голову и увидел на столе у Банчана вазу с яблоками. Одно из них, идеально красное, лежало отдельно. И на его глянцевой кожуре кто-то острым предметом, возможно, тем же карандашом, выцарапал маленький, изящный символ.
Стилизованную чёрную розу.