Третий лишний

Он не мог оторвать взгляд от того яблока. Идеально красная кожура, глянцевая, будто натёртая воском, и на этом фоне — уродливый, прорезанный до белой мякоти шрам в форме цветка. Чёрная роза. Здесь, в квартире Банчана. В его крепости. Значит, он знал. Он знал, где Феликс. Он был здесь. Или мог войти когда угодно.

— Банч… — голос Феликса сорвался, звуча хрипло и чуждо. Он тыкал дрожащим пальцем в злосчастный фрукт.

Банчан, вернувшийся с двумя кружками чая, нахмурился, последовав за его взглядом. Его лицо вытянулось. Он молча подошёл к столу, взял яблоко, разглядел царапину. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное и жёсткое, несвойственное обычно добродушному ментору.

— Так, всё, — отрезал он, голос стал низким и металлическим. — Это уже переходит все границы. Сейчас же вызываем…

В этот момент в кармане Фелика снова завибрировал телефон. Новый, ещё один незнакомый номер. Сообщение.

«Не бойся. Я рядом. Я всегда рядом. Видишь? Я даже здесь, чтобы защитить тебя. Эта метка — не угроза. Это оберег. Чтобы другие знали, что ты под защитой. Моей защитой. Никто не причинит тебе вреда. Кроме меня, если ты захочешь уйти».

Феликс зачитал сообщение вслух, и его голос дрожал от смеси ужаса и бешенства. «Никто не причинит тебе вреда. Кроме меня». Эта извращённая логика, эта смесь обещания безопасности и прямой угрозы, сводила его с ума.

— Он больной! — выкрикнул Феликс, швырнув телефон на диван. — Он абсолютно, конченый больной!

— Давайте успокоимся, — раздался спокойный голос из дверного проёма.

В квартире стояли Хёнджин и Сынмин. Их вызвал Банчан, пока Феликс спал. Хёнджин, как всегда, был безупречен в стильном пальто и с камерой через плечо, но на его обычно беззаботном лице читалось напряжение. Сынмин, с блокнотом в руках, выглядел сосредоточенным и серьёзным.

— Расскажи всё с самого начала, Феликс, — мягко сказал Сынмин, устраиваясь в кресле напротив. — Не упускай ни одной детали. Даже те, что кажутся незначительными.

И Феликс снова пополз по этому кошмару. На этот раз более связно, подробно, останавливаясь на каждой записке, на каждом подарке, на каждом взгляде Минхо. Он говорил о карандаше, о чёрных роза, о тени под окном, о сообщениях, о фотографии из центра. Когда он упомянул имя Минхо, Хёнджин присвистнул.

— Минхо? Этот тихий стажёр? — он покачал головой. — Выглядит сдержанно, да. Но чтобы такое… В нём есть какая-то сталь. Я как-то снимал его для портфолио. Он смотрел в объектив так, будто видел меня насквозь. Жутковатый тип, если честно.

— Жутковатость — не преступление, — заметил Сынмин, делая пометки в блокноте. — Но паттерн поведения… Он классический. Навязчивый поклонник с элементами бреда отношений. Он уже создал в своей голове целый мир, где вы — главные герои. Ты — его свет, его объект. А он — твой защитник, твой бог. Эти подарки, записки… это не ухаживания. Это маркировка территории. Он присваивает тебя.

От этих слов, сказанных спокойным, аналитическим тоном, стало ещё страшнее. Это была не просто чья-то дурацкая причуда. Это был диагноз. Приговор.

— Что мне делать? — простонал Феликс, сжимая виски пальцами. — Он везде! Он был здесь!

— Первое, — твёрдо сказал Банчан, — ты остаёшься здесь. Никаких возвращений в свою квартиру. Второе — завтра же меняем номер телефона. Третье — я поговорю с руководством центра. До выяснения обстоятельств Минхо не должен появляться там, где ты бываешь.

— Это может спровоцировать эскалацию, — предупредил Сынмин. — Если он действительно одержим, любое препятствие, любая попытка отдалить объект его страсти, может быть воспринята как предательство и вызвать агрессию.

— А что мы ещё можем сделать? Ждать, пока он подарит ему отрезанную кошачью голову? — резко спросил Хёнджин. Его сарказм был защитной реакцией, но в его глазах читался искренний испуг.

— Нужны доказательства, — сказал Хёнджин. — Я могу понаблюдать за ним. Посмотреть его социальные сети, пройтись по местам, где он бывает. Сфотографировать, если что.

— Это опасно, — покачал головой Сынмин.

— А сидеть сложа руки — безопасно? — парировал Хёнджин.

В квартире повисла тяжёлая пауза. Планы были шаткими, а угроза — абсолютной и неосязаемой.

Вдруг Сынмин поднял взгляд на Феликса.
—Феликс, ты сказал, он дарил тебе карандаш. Тот, что ты хотел. Где ты об этом говорил?

Феликс нахмурился, перебирая в памяти тот день.
—Это было… у антикварного магазина на Парковой. Я стоял с… с Чонином. Мы зашли выпить кофе, а потом я засмотрелся на витрину и сказал, что мечтаю о таком же карандаше для эскизов.

— Чонин… — медленно проговорил Сынмин. — Он же работает с Минхо в одном кафе.

Ледяная тишина воцарилась в комнате. Все обменялись взглядами. Цепочка выстраивалась с пугающей логикой. Минхо мог узнать о карандаше от Чонина. Случайно? Или Чонин был тем самым ненамеренным посредником, даже не подозревая, для чего его болтовню используют?

— Надо поговорить с Чонином, — решил Банчан. — Осторожно. Не спугнуть.

— Я зайду к нему завтра, — вызвался Хёнджин. — Скажу, что собираю материал о местных бариста. Разговоримся.

Казалось, появился хоть какой-то план. Слабая искра контроля в кромешной тьме. Они договорились о следующем шаге, Хёнджин и Сынмин ушли, пообещав быть на связи. Банчан устроил Феликса на раскладушке в своей комнате.

— Попробуй поспать, — сказал он, гася свет. — Я тут, рядом.

Но сон не шёл. Феликс лежал и смотрел в потолок, слушая, как за стеной храпит сосед. Его мысли возвращались к Минхо. К его пальцам, чинившим куклу. К его спокойному, уверенному голосу. К тому взгляду в детском центре — знающему, властному.

Он представил эти же пальцы, сжимающие нож, чтобы выцарапать символ на яблоке. Представил эти глаза, наблюдающие за ним через объектив камеры из укрытия. Эта двойственность, это сочетание кажущейся нормальности и внутреннего безумия, была невыносима.

Он повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдание, которое подкатывало к горлу. Он чувствовал себя животным на привязи. Он был полностью в власти того, чьёго лица даже не видел в темноте. Его жизнь, его покой, его чувство безопасности — всё это было разбито вдребезги, растоптано чьей-то больной, одержимой страстью.

И самое ужасное заключалось в том, что в самых тёмных, самых потаённых уголках его души, за всем этим страхом и отвращением, шевелилось другое чувство — порочное, запретное любопытство. Кто этот человек, который хочет его с такой жадностью? Что в нём самом, в Феликсе, вызвало такую всепоглощающую, такую разрушительную страсть?

Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить эту чёрную, ползучую мысль. Нет. Это не страсть. Это болезнь. И он стал её заложником.

А где-то там, в ночи, его Тихий Хранитель, вероятно, улыбался. Он знал, что его послание дошло. Не только смс. Послание на яблоке. Он был внутри. В их планах. В их разговоре. Он уже стал неотъемлемой частью жизни Феликса, его тенью, его кошмаром, его единственным, самым главным зрителем.

Игра продолжалась. И Феликс, хоть и обрёл союзников, по-прежнему был всего лишь пешкой на доске, все клетки которой были окрашены в цвет чёрных роз.