Глава 4
Две недели. Четырнадцать дней, прожитых в состоянии подвешенной тревоги. Новая SIM-карта в телефоне Феликса молчала. Ни записок, ни подарков, ни чёрных роз. В детском центре Минхо больше не появлялся — Банчан провёл беседу с заведующей, и тому «вежливо предложили» взять паузу. Казалось, кошмар отступил.
Именно в этой тишине и родился самый коварный яд — сомнение. А что, если они всё выдумали? Преувеличили? Минхо вёл себя абсолютно нормально. Более чем нормально.
Именно Чонин, весёлый и неунывающий бариста, стал невольным архитектором этого нового сомнения. Он сам нашёл Феликса в университете, схватив его за локоть с присущей ему фамильярностью.
— Слушай, я тут кое-что прояснил, — выпалил он, отведя Феликса в сторону. — Про всю эту историю с подарками. Это жесть, конечно. Так вот, Минхо… он, типа, в курсе, что вы могли неправильно понять.
Феликс уставился на него, не веря своим ушам. «Неправильно понять»?
— Он реально в тебя втюрился, — продолжал Чонин, понизив голос до доверительного шёпота. — По уши. Но он, сам знаешь, деревянный, в отношениях ноль. А тут ещё я, болтун, рассказал ему про тот карандаш. Он и решил сделать подарок анонимно, типа романтично так. А потом понеслось, заигрался. Он сейчас в шоке от себя, реально. Просил передать, что он ни капли не претендует, просто… сдурел. И что он тебя ни в чём не винит, если ты, типа, испугался.
Эта история, поданная с искренним, немного глуповатым простодушием Чонина, оказалась на удивление убедительной. Она была приземлённой, человеческой. Гораздо проще было поверить в робкого неудачника, перегнувшего палку в своих романтических потугах, чем в расчётливого маниакального сталкера.
И самое главное — Минхо изменился. Кардинально. Он больше не был тихой, отстранённой тенью. Теперь он улыбался. Здоровался в университете, задавал нейтральные вопросы о лекциях, шутил с общими знакомыми. Его улыбка была лёгкой, глаза — открытыми. В них не было и намёка на ту адскую интенсивность, что когда-то пронзила Феликса в детском центре. Он стал общительным. Добрым. Почти что своим.
И Феликс поверил. Его душа, измотанная страхом, жадно ухватилась за это простое, нестрашное объяснение. Он чувствовал даже какую-то неловкую вину. Может, он и правда всё dramatize?
В этой новой, спокойной реальности его взгляд начал выхватывать другие образы. Хёнджин.
Он всегда был ярким, харизматичным, центром притяжения в любой компании. Но теперь Феликс видел не просто блогера со стильными аксессуарами. Он видел, как Хёнджин щурится, выстраивая кадр, как он закусывает нижнюю губу в момент творческого поиска, как его громкий, заразительный смех разносится по коридорам. Он видел его заботу — ту, что пряталась за показной самовлюблённостью. То он принесёт Феликсу кофе после бессонной ночи, то подстроит съёмку так, чтобы поймать его в самом выгодном свете, сказав потом с ухмылкой: «Красота must be saved, малыш».
И Феликс провалился. Провалился в это новое, тёплое, головокружительное чувство. Оно было таким ярким, таким живым на фоне недавнего кошмара. Оно было спасением. Лучом солнца в затхлой комнате его страхов.
Чтобы окончательно развеять остатки тревоги, Джисон, Сынмин и Чанбин устроили вылазку. Они практически насильно вытащили Феликса из дома и повели в шумное, неоновое караоке.
— Хватит уже киснуть, — буркнул Чанбин, своим железным захватом направляя Феликса в дверь заведения. — Солдату нужна передышка.
— Анализировать — это хорошо, но иногда нужно просто отключить мозг, — добавил Сынмин, заказывая первый раунд напитков.
Джисон, уткнувшись в телефон, лишь пробормотал: «Просто не пой мою партию в «Лиге», и мы друзья».
Караоке оказалось именно тем, что было нужно. Оглушительная музыка, дурацкие песни, кричащие друзья. Чанбин, к всеобщему удивлению, оказался фанатом старой попсы и пел её с убийственной серьёзностью. Джисон, расхрабрившись, отчитал рэп с такой скоростью, что все онемели. Сынмин тихо подпевал, улыбаясь. А Феликс… Феликс пел. Кричал. Смеялся. И впервые за долгие недели он почувствовал, что тяжёлый камень страха на его груди немного сдвинулся.
И всё это время рядом был Хёнджин. Он пел дуэтом с Феликсом, обнимал его за плечи, поднимал тосты «за нового, бесстрашного Феликса». Его пальцы, касаясь руки Феликса, оставляли на коже жгучие следы. Его запах — дорогой парфюм с нотками бергамота — кружил голову сильнее любого алкоголя.
В одну из таких минут, когда их взгляды встретились во время какой-то дурацкой баллады, Феликс понял. Это оно. Он влюблён. Безнадёжно, безрассудно, вопреки всему.
Возвращались они поздно, громкие и довольные. Феликс шёл рядом с Хёнджином, и их руки иногда соприкасались. Казалось, мир наконец-то встал на свои места. Кошмар с Минхо остался в прошлом, а впереди сияло что-то новое и прекрасное.
Дома, в квартире Банчана, наедине с собой, он ловил это чувство, как бабочку, боясь спугнуть. Он улыбался в темноте, вспоминая улыбку Хёнджина, его прикосновения.
Он подошёл к окну, чтобы задёрнуть шторы, и его нога наткнулась на что-то мягкое. Лёгкий, едва уловимый, но знакомый запах тёмного шоколада и чего-то чёрного, горького, ударил в нос.
Сердце провалилось в бездну ещё до того, как он опустил взгляд.
На полу, аккуратно положенный под щель в двери, лежал один-единственный, идеально сохранившийся бутон чёрной розы. И к нему была приколота маленькая, свёрнутая в трубочку записка.
Пальцы Феликса одеревенели. Вся та ложная безопасность, всё то спокойствие, что он так тщательно выстраивал две недели, рассыпалось в прах за секунду. Он развернул бумагу. Тот же почерк. Та же чёрная, глянцевая краска.
«Я вижу, как ты на него смотришь. Как ты улыбаешься ему. Эта улыбка должна быть только моей. Но я не причиню тебе вреда. Я люблю тебя. Просто… перестань. Или мне придётся причинить вред ему».
Он не кричал. Не плакал. Он просто стоял, сжимая в руке колючий стебель и бумагу, которая жгла ему кожу. Иллюзия развеялась. Он не был свободен. Его Хранитель не ушёл. Он просто наблюдал. И ждал. И теперь в поле его больной, одержимой ревности попал Хёнджин.
Ледяной ужас сменился новой, незнакомой эмоцией — яростной, животной решимостью. Он больше не был просто жертвой. Теперь ему было что терять.