Глава 12 - Минхо
Они забрали его.
Я смотрел на экран пустого дома с камер наблюдения, которые они, идиоты, не нашли. Я видел, как вломился этот мускулированный урод Чанбин. Как Банчан, этот самодовольный воспитатель, втащил его в машину. Я видел, как он шёл — не сопротивляясь. Без оглядки.
И знаешь, что я почувствовал? Не ярость. Не бешенство. Пустоту. Абсолютную, оглушительную пустоту. Как будто из меня вынули все внутренности, набили ватой и поставили обратно.
Чонин метался по нашей новой, временной конспиративной квартире, как таракан, отравленный ядом.
—Они нас найдут! Они всё знают! Блядь, Минхо, что мы будем делать? Нас посадят! Меня посадят!
Его нытьё резало слух. Я повернулся к нему. Медленно. Я не сказал ни слова. Просто посмотрел. И он замолчал, заткнулся и отполз в угол, поняв всё без слов. Он был расходным материалом. И он это знал.
Я сел в кресло. Темнота за окном была мне роднее, чем свет. Они забрали моё творение. Мой шедевр. Хён. Мой Хён.
Он не кричал. Не звал на помощь. Он позволил им себя увезти. Эта мысль жгла мне душу кислотой. Значит, то, что было между нами, оказалось хрупким, как стекло. Значит, всё это время, когда он смотрел на меня с тем странным спокойствием, когда позволял мне целовать свою шею, когда ворчал, что я слишком крепко его держу во сне — он просто ждал. Ждал своего шанса сбежать обратно в свою убогую, серую, предательскую жизнь.
Ложь. Это должна быть ложь.
Я закрыл глаза и представил его лицо. Не то, что было на камерах — пустое, безразличное. А то, каким оно было утром. Когда он только проснулся, и в его глазах ещё не было ни прошлого, ни будущего. Только я. Только наше «сейчас». Он был моим. Полностью. Безраздельно.
И теперь они там, в своей дурацкой квартирке, с своими дурацкими разговорами и своей дурацкой заботой, пытаются склеить осколки того, что они сами же и разбили. Они вернут ему его имя. Его документы. Его прошлое. Но они не смогут вернуть ему его самого. Потому что его самого — того, кем он стал со мной — они не знают. Они его боятся.
Они думают, что спасли его. Они не понимают, что оторвали рыбу от воды и бросили её обратно в песок, думая, что спасли от аквариума.
Я не буду его искать. Не буду штурмовать их двери. Это было бы слишком примитивно. Слишком… прямо.
Я дам им время. Даю ему время. Наиграться в «спасение». Понюхать этот затхлый воздух его старой свободы. Попытаться влюбиться в того парня с веснушками, который давно стал для него чужим. Он будет есть их еду, смотреть их дорамы, слушать их утешения.
И он вспомнит.
Он вспомнит тишину нашего дома. Вспомнит, как я знал, какой чай он хочет, ещё до того, как он сам это понимал. Вспомнит, что в моих объятиях ему не нужно было притворяться сильным, или весёлым, или… живым. Он мог просто быть. Быть моим.
Он вернётся. Сам.
А если нет… что ж. Тогда я найду его. Но уже не как любовник. А как хирург, который пришёл ампутировать отмершую, гниющую конечность. Его старую жизнь. Окончательно и навсегда.
Я улыбнулся в темноте. Игра только начинается. И на этот раз я не буду играть по чужим правилам. Я буду играть по своим. А он… он всё равно будет моим. Потому что я вложил в него слишком много себя. Он — моё отражение. И рано или поздно все отражения возвращаются к своему источнику.
Пусть пока наслаждается своей иллюзией свободы. Её срок годности подходит к концу.