Третий лишний

Прошло ещё три недели. Время, которое для Хёнджина текло уже не как густой, чёрный мёд из страха и апатии, а как быстрая, светлая река. В его жизни появился ритм, и он сам задавал его темп.

Сегодня они с Феликсом гуляли по набережной. Солнце слепило глаза, отражаясь от водной глади, ветер трепал их волосы. Хёнджин шёл, засунув руки в карманы джинсов, и слушал, как Феликс тараторит о новой теме для своего дипломного проекта. Это было так… нормально. До одури, до слёз нормально. Он купил себе мороженое, ванильное, с крошкой белого шоколада. Холодная сладость таяла на языке, и он ловил себя на том, что просто наслаждается вкусом, а не анализирует каждый звук и каждую тень.

— Смотри! — вдруг крикнул Феликс, указывая на уличного музыканта. — Давай послушаем!

Они присели на парапет, и Феликс, не стесняясь, начал подпевать, качаясь в такт. Его голос был чистым и немного фальшивым, и от этого ещё более живым. Хёнджин смотрел на него и улыбался. Настоящей, не вымученной улыбкой, которая рождалась где-то глубоко внутри и сама вырывалась наружу. Он уже не боялся, что за ней последует наказание. Что его улыбка принадлежит не тому человеку.

После набережной они зашли в кино. Темнота зала, грохот саундтреков, смех людей вокруг. Раньше бы он сжался в комок от такого сенсорного перегруза. Сейчас он просто взял за руку Феликса и сосредоточился на его тёплых пальцах, переплетённых с его собственными. Это был его якорь. Феликс посмотрел на него в полумраке, и его глаза сияли таким облегчением и счастьем, что Хёнджину стало немного стыдно за все те месяцы, когда он не мог ответить ему тем же.

Вернувшись домой, Хёнджин не лег сразу на диван, уставший и опустошённый, как это бывало раньше. Он достал из шкафа старую, пыльную коробку. Там лежали его фотоаппараты. Он не прикасался к ним больше года. Пальцы сами нашли знакомые кнопки, настройки. Он включил один из них. Заряд ещё был. Он подошёл к окну и сделал первый кадр — закат над крышами города. Не для блога. Не для того, чтобы кто-то это оценил. Просто для себя.

На следующее утро он пошёл в антикварный магазин, тот самый, у витрины которого когда-то загляделся на карандаш. Он купил себе блокнот из грубой бумаги и набор простых карандашей. Он начал рисовать. Сначала неуклюжие наброски, потом всё увереннее. Он рисовал вид из окна, спящего на подоконнике кота, смеющееся лицо Феликса. Это было возвращением к самому себе. К тому себе, которого он забыл, которого у него украли.

Вечерами он мог залипнуть в интернете, смотря видео о новых объективах или техниках рисования. Он снова начал слушать музыку, не ту, что ставил Минхо — классическую или холодный электроник — а свой старый плейлист с зажигательными поп-песнями и идиотским роком. Однажды Банчан, зайдя к ним на кухню, застал его напевающим что-то под нос, пока тот размешивал чай. Банчан остановился как вкопанный, и на его лице расцвела такая мощная, такая чистая улыбка, что Хёнджин смутился и замолчал.

— Ничего, ничего, продолжай, — пробормотал Банчан и потрепал его по плечу, а сам отвернулся, чтобы смахнуть навернувшуюся влагу с глаз.

Казалось, жизнь налаживалась. Кошмар отступал, оставляя после себя лишь бледные, как старые шрамы, воспоминания.

---

В это время в квартире Банчана за кружкой вечернего чая собрались он, Феликс и Джисон. Обстановка была спокойной, но тема предстоящего разговора висела в воздухе тяжёлым облаком.

— Как он? — спросил Банчан, отодвигая от себя пустую кружку. — По-твоему, по-настоящему.

Феликс вздохнул, обхватив свои пальцы вокруг тёплой керамики.
—Лучше. Намного лучше. Он смеётся. По-настоящему смеётся, я не путаю. Он снова фотографирует, рисует. Говорит, что, может, запишется на курсы.

— Это всё хорошо, — кивнул Банчан. — Но я спрашиваю не про его хобби. Я спрашиваю про его голову. Он всё ещё просыпается по ночам?

Феликс помолчал.
—Да. Но не каждую. И он не кричит. Просто открывает глаза и лежит, пока не уснёт снова. Или… или прижимается ко мне. Старается дышать ровно, чтобы я не проснулся.

Джисон, до этого молча уставившийся в экран своего телефона, поднял голову.
—А про Минхо? Упоминает?

— Нет, — быстро ответил Феликс. — Ни разу. Как будто его и не было.

— Вот это и пугает, — мрачно констатировал Джисон. — Это не естественно. Год жизни просто так из головы не выкинешь. Это не простуда, чтобы прошла без следа. Это либо глубочайшее подавление, либо… либо он просто не говорит об этом с тобой.

— А зачем ему говорить? — вспыхнул Феликс. — Чтобы я снова видел этот ужас в его глазах? Чтобы он снова начал оглядываться? Он пытается жить, блядь! Дайте ему шанс!

— Мы все хотим дать ему шанс, Феликс, — мягко, но твёрдо вмешался Банчан. — Но мы не должны забывать, с кем имеем дело. Минхо не тот человек, который просто смирится с потерей. Он заплатил слишком высокую цену за свою «игрушку», чтобы так легко от неё отказаться.

— Полиция ищет, — пожал плечами Феликс. — Что ещё мы можем сделать?

— Полиция ищет тело, а не призрак, — буркнул Джисон. — У них нет зацепок. Ноль. Чёрная дыра. Я сам проверял все базы, все камеры по городу. Ни fucking следа. Он или мёртв, или он гений, которого мы все недооценили.

— Я не думаю, что он мёртв, — тихо сказал Банчан. — Я чувствую это. Он где-то рядом. И он наблюдает.

Разговор зашёл в тупик. Они не могли ничего доказать, не могли ничего изменить. Они могли только ждать и быть настороже. Феликс ушёл в комнату к Хёнджину с тяжёлым камнем на душе. Он так хотел верить, что худшее позади. Что их обычные, счастливые дни — это и есть новая реальность.

---

А реальность, как это часто бывает, оказалась куда более сложной и коварной.

На следующий день Хёнджин решил прогуляться один. Это был его личный, маленький подвиг. Он хотел проверить себя. Сможет ли он? Без руки Феликса, за которую можно было держаться, без его болтовни, которая отвлекала от тревожных мыслей.

Он зашёл в книжный, полистал новые журналы о фотографии. Потом пошёл в парк, сел на свою любимую скамейку с видом на пруд и достал блокнот. Он начал рисовать уток. Это было так мирно, так спокойно. Он чувствовал лёгкий ветерок на своей коже, слышал смех детей. Он почти не думал о том, что за его спиной может кто-то стоять. Почти.

Он не заметил человека в серой ветровке и бейсболке, который сидел на другой скамейке, метрах в пятидесяти, и делал вид, что читает газету. Он не увидел, как из-под сложенных страниц на него был наведён объектив камеры с длиннофокусным объективом.

Щёлк.
Тихий,почти неслышный звук затвора. Кадр: Хёнджин, склонившийся над блокнотом, луч солнца падает на его русые волосы, на его расслабленное, сосредоточенное лицо. Он улыбается своим мыслям.

Человек в ветровке быстро сменил ракурс, спрятав камеру. Он поднял телефон.
—Всё чисто, — тихо проговорил он в трубку. — Никто не следит. Чувствует себя прекрасно. Как ни в чём не бывало.

В ответ прозвучало короткое, обезличенное голосовое сообщение, состоящее из одного слова:
—Продолжайте.

Час спустя, когда Хёнджин уже возвращался домой, счастливый и гордый собой, его снова сфотографировали. На этот раз — когда он останавливался у ларька с хот-догами, выбирая, какой же взять. На его лице была та самая, недавно обретённая лёгкость.

Вечером того же дня, в тёмной, неуютной комнате где-то на другом конце города, Минхо смотрел на экран ноутбука. На нём были те самые фотографии. Он листал их одну за другой, его лицо было непроницаемой маской. Но пальцы, сжимавшие край стола, были белыми от напряжения.

Он видел его улыбку. Его спокойствие. Его возвращающуюся к жизни душу. И в его собственных глазах, в этих тёмных, бездонных глубинах, закипала не ярость, не ревность, а нечто более холодное и страшное — леденящая, абсолютная уверенность.

Он позволил им наиграться. Он дал своему Хёну вкусить этой дешёвой, поддельной свободы. И теперь он видел — игра зашла слишком далеко. Его птичка начала забывать звук своего голоса и думать, что может летать без клетки.

Он медленно закрыл ноутбук. Фотографии исчезли в темноте. Тиканье часов в тишине комнаты звучало как отсчёт последних секунд затишья.

Он не злился. Он делал выводы. И его вывод был прост: пора заканчивать этот перерыв. Пора возвращать своё самое ценное сокровище домой. Пора напомнить Хёну, кому на самом деле принадлежит его улыбка.