Зверь

В просторном кабинете стояла вязкая, почти осязаемая тишина. Я отрешённо уселась в тяжёлое кожаное кресло, взгляд упирался в пустоту, а мысль, что в этот миг моя жизнь может перевернуться с ног на голову, не давала покоя, кружась по кругу в голове.

Отец нервно постукивал пальцем по идеально гладкой поверхности массивного стола из тёмного дерева. Казалось бы, обычный звук, но каждое глухое «тук» отдавалось в груди, будто молотком били по рёбрам.

Мама, до этого стоявшая чуть поодаль, нарушила тишину едва слышным голосом:

— Они скоро?...

В этот момент в дверь раздался стук. Я напряглась, но изо всех сил старалась держать лицо спокойным, как будто всё происходящее было частью привычного ритуала.

— Входите! — почти сорвавшись с места, резко воскликнул отец.

Дверь отворилась, и в кабинет уверенно, размеренным шагом вошёл никто иной, как... Демид Верховский собственной персоной. Руки в карманах чёрных брюк, на нём — пиджак того же цвета, а под ним белая рубашка. Выглядел он статно и привлекательно. Одно его присутствие вызывало мурашки по коже. Мучительная боль сдавила виски с новой силой как только он вошел в кабинете.

За ним в помещение вошли ещё двое незнакомых мне широкоплечих мужчин. Дверь закрылась. Я осталась в одном кабинете с людьми, кто испортил мне жизнь и продолжает делать это по сей день.

Холод пробежал по позвоночнику. Взгляд брюнета, холодный и проницательный, сразу нашёл меня и проскользил с ног до головы, заставляя непроизвольно съёжиться. В его глазах не просто блестела власть — она словно обрушивалась на всех присутствующих, давила своей очевидностью.

Надеюсь это тупой розыгрыш.

Меня выдают замуж, за чёрт тебя дери, Демида Верховского!

Сколько бы противоречивых чувств у меня ни было, стоило ожидать такого шага от этого человека. Взяв меня в жёны, Верховский будет иметь надо мной полный контроль и власть, чего он, собственно, и желает.

Пересилев себя я выпрямилась в кресле, чуть задрала подбородок и выдержала его взгляд. Почему-то именно его появления я ожидала в этом кабинете… словно предчувствовала неминуемое.

Наши немые «гляделки» нарушил отец:

— Полагаю, знакомить вас не нужно. Яна, не хочешь поздороваться со своим новоиспечённым женихом? — спросил он, окинув меня строгим взглядом.

Пошел к чёрту. Ты и твой Верховский, папочка.

Я тяжело вздохнула, от чего Верховский усмехнулся, но как-то... совсем не весело.

— Добрый вечер.— выдовила я.

— Добрый, Яна.— обратился ко мне брюнет, прожигая взглядом каждый миллиметр моего тела.

— Ну что, Демид, подпишем бумаги? Вы же помните, что...

— Подписываем, — оборвал папу низкий голос Верховского. Меня передёрнуло.

Для этого человека было чуждо соблюдение основ этикета.

— Отлично, — не стал спорить отец, протянув мужчине несколько документов.

Бесполезные подстилки, такие жалкие что готовы терпеть такое отношение к себе.

Ловкие пальцы обхватили синюю ручку. Звук того, как Верховский вырисовывал точные линии на белоснежной бумаге, раздражающе действовал на меня. В голову пробралась мысль, что такими темпами у меня начнёт дёргаться глаз.

Прямо сейчас одним движением руки они решают мою дальнейшую судьбу

Мама по прежнему стояла неподалеку и будто даже не вникала в происходящее. Её вид был уставшим и отсраненным.

За окном, возле которого она стояла неожиданно пошёл снег. Я завороженно уставилась на него. в воздухе летали разнообразные хрустальные снежинки и покрывали землю белоснежной пеленой.

Хотелось выбежать им навстречу, ловить ртом, подставив лицо холодному ветру, и совсем позабыть обо всём, что происходит со мной сейчас.

Первый снег — именно в этот день. Совсем скоро Зима.

Как же я люблю это время года — атмосферу новогодних праздников и, главное, исполнения самых сокровенных желаний под бой курантов. Но каждый год я загадывала одно и то же — свободу.

Когда Демид поставил последнюю жирную точку, отвлекая меня от мыслей и возвращая в суровую реальность, он небрежно отбросил ручку в сторону и выпрямился. Я моментально напряглась. Его взгляд метнулся ко мне — острый, пронизывающий, слишком пристальный.

Я сидела неподвижно, закинув ногу на ногу, будто всё происходящее было обычной формальностью, а не брачным приговором. Маска спокойствия идеально держалась на лице.

Но внутри… внутри всё царапало и рвало. Кошки скребли душу, виски сдавливала мучительная боль, а дрожащие руки приходилось скрывать в широких рукавах бежевого кардигана, который был надет для того чтобы прятать ноющие порезы.

Мозг никак не соглашался принимать очевидное: теперь я принадлежу ему.

За последнее время брюнет стал моей хронической головной болью и человеком, что вытрепал последние нервы. Он пытался контролировал каждое моё действие, каждый мой шаг — и теперь сможет делать это без каких-либо препятствий. Волна спазма прокатилась по голове в который раз за день. Сейчас в его глазах горел победный огонь, твердивший:

Не отделаешься.