НАРКОТИК
Я прибежала домой. Всё лицо было мокрым от слёз и дождя. В голове стучало только одно: «Какая же я дура! Почему я всё порчу? Почему я всегда всё ломаю?»
Я влетела в ванную, захлопнула за собой дверь и повернула ключ. Здесь, в тесном пространстве, пахнущем влажностью и чистотой, моё отчаяние наконец вырвалось наружу. Это была уже не тихая печаль, а настоящая истерика — с рыданиями, которые выворачивали наизнанку, с криками в сжатые кулаки. Я билась в горе, в злости на саму себя, и время потеряло смысл. Могло пройти четыре часа, могло — шесть.
Когда силы окончательно покинули меня, я, еле отдышиваясь, сидела на холодном кафеле, прислонившись к стене. Взгляд затуманенно скользнул по полочкам с банками и флаконами. Рука сама потянулась к одной из них — маленькой, с розовыми таблетками и каким-то растительным рисунком. Этикетка была стёрта.
В этот момент мне было всё равно. Не было мыслей о последствиях, не было страха. Была лишь всепоглощающая потребность перестать чувствовать эту адскую боль внутри. Я открыла баночку и, не глядя, забросила одну таблетку в рот.
Я ещё успела поставить её на место, как почувствовала, как таблетка прилипла к языку. И тогда мир изменился.
Резкая, химическая эйфория накатила волной. Суровые очертания ванной комнаты поплыли, сменившись ослепительным сиянием. Мне почудилось, будто я лежу не на холодном полу, а на мягкой, уютной траве. Кружились бабочки, а вокруг расстилалось бескрайнее, солнечное поле.
Я слабо улыбнулась. Боль ушла. Осталось только пустое, бездумное, обманчивое блаженство.
«Какой же... кайф...»
На следующий день я проснулась с тяжёлой, неестественной ватой в голове. Тело было вялым, но в памяти всплывали обрывки вчерашних галлюцинаций — трава, бабочки, блаженное отсутствие боли. Я встала и побрела в свою комнату.
Взяла телефон. Экран ослепил. «Ого... 48 пропущенных от Влада...» Сердце ёкнуло от смеси вины и раздражения. И... 3 от классной руководительницы. «Блин, точно, сегодня же учебный день. Ладно, пофиг.»
В этот момент по всему телу прошла неприятная, выкручивающая боль. Не эмоциональная, а очень физическая — будто мышцы сводило судорогой, а кости ныли. И тут же, как вспышка, в мозгу возникла мысль, ясная и непререкаемая: «Мне нужно ещё. Только это поможет.»
Я быстро забежала в ванную, схватила ту самую баночку. Руки дрожали, а тело ломило всё сильнее. Я в панике начала водить пальцами по гладкому стеклу, пытаясь найти хоть какие-то следы этикетки. «Что это? Что я приняла?»
Наконец, на донышке, я нащупала крошечный, почти стёртый рельеф. Я поднесла банку к свету. Кривые буквы едва читались: «Товар №15».
Тело выкручивало с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Боль заглушала всё — и страх, и вопросы. Рука сама потянулась к банке, высыпала ещё одну розовую таблетку. Я проглотила её, запивая водой прямо из-под крана.
Эффект наступил не сразу. Сначала боль лишь усилилась, и на секунду меня охватила паника. Но потом... знакомое волнообразное тепло начало разливаться по телу, смывая боль, смывая страх, смывая реальность. Ощущение было обманчиво кайфовым, желанным. Но где-то на самом дне, под накатывающей химической эйфорией, шевелился крошечный, холодный червячок страха. Я заглушила его, закрыв глаза и погружаясь в новый призрачный мир.
На следующий день я не стала заморачиваться. Надела чёрные брюки, серую толстовку — что-то бесформенное, в чём можно было спрятаться. Расчесала волосы так, чтобы они падали на лицо, и накрасила ресницы — единственная попытка выглядеть «нормально». Перед выходом приняла ещё одну таблетку, на этот раз чуть меньшую дозу, чтобы не вырубиться сразу, а лишь сохранить тот самый барьер между собой и миром.
В школе я не подошла ни к Лизе, ни к Владу. Просто прошла и села одна за парту, уставившись в окно. Реальность была слегка размытой, звуки доносились как будто через вату, но внутри царило спокойное, холодное безразличие.
Лиза, словно решив забыть про нашу жуткую ссору, тут же подлетела ко мне.
— Аня! Где ты была?! Два дня на связи не была! Я чуть с ума не сошла! — в её голосе была искренняя паника.
Я медленно повернула к ней голову. Её лицо казалось чужим и раздражающе ярким.
— Оставь меня, — сказала я прямым, ровным голосом, в котором не было ни злости, ни обиды — просто пустота.
Лиза отшатнулась, будто её ударили. Её глаза наполнились слезами, она развернулась и ушла. Мне было всё равно.
Позже в класс вошёл Влад. Он сразу же заметил меня, и его лицо исказилось смесью облегчения и тревоги. Он почти подбежал к моей парте.
— Малыш, ты где была?! — он попытался дотронуться до моей руки, но я её отдернула. — Я обзвонил всех! Сто раз написал!
Боже, ну какая ему, в самом деле, разница?! — пронеслось у меня в голове с раздражением. Его забота казалась навязчивой, его голос — слишком громким.
— Всё нормально, — буркнула я, глядя мимо него. — Просто отстань.
Он замер, и в его глазах я увидела не злость, а что-то худшее — боль и полное непонимание. Он ничего не сказал, просто отошёл и сел на своё место, постоянно бросая в мою сторону тревожные взгляды.
Я же снова ушла в себя, в тот искусственный покой, который дарила таблетка. Но где-то очень глубоко, сквозь химический туман, начало скрести неприятное чувство — будто я наблюдаю за собой со стороны и вижу, как медленно и уверенно разрушаю всё, что мне дорого. Пока что это чувство было тихим и далёким. Но оно уже было.
Так прошли все три месяца.
Я почти не узнавала себя в зеркале. Зрачки были постоянно расширены, делая взгляд пустым и невидящим. Белки глаз пронизывала густая сетка красных прожилок. Кожа ноздрей воспалилась и шелушилась, а на сгибах локтей и между пальцев темнели сине-фиолетовые следы — сначала от неудачных попыток, потом от частых уколов, которые действовали быстрее.
В школу я ходила всё реже. Банка с розовыми таблетками, казалось, действительно была бесконечной, как в дурном сне. В основном я сидела дома, в своей комнате, погружённая в тяжёлый, беспокойный ступор. Мир сузился до размеров экрана телефона, который я могла часами листать, не понимая смысла, и до периодических походов в ванную за новой дозой.
Влад... Да, кажется, он забыл обо мне. Письма и звонки прекратились через пару недель. Сначала приходили гневные, потом обеспокоенные, потом — одно-два попытки «Аня, давай просто поговорим». Потом — тишина. Ну и ладно. Мне-то что? Одиночество даже удобнее. Никто не дергает, не задаёт вопросов, не смотрит с упрёком.
Спустя два дня я не рассчитала с дозой. Видимо, это был тот самый «отходняк», о котором все говорят, только в сто раз страшнее.
Сначала мир просто поплыл и погас. Потом из горла вырвался какой-то хрип, а изо рта потекла пена — густая и противная. Тело сломалось, как хрупкая ветка, и я рухнула на пол ванной. Холод кафеля обжёг кожу. Началась дикая тряска, будто по мне пропускали ток, я билась головой о пол, не в силах это контролировать.
Сознание меркло, но инстинкт самосохранения, заглушённый на месяцы, вдруг забился в истерике. Рука сама потянулась к телефону, валявшемуся рядом. Пальцы, плохо слушаясь, тыкали в экран. Первый попавшийся номер в списке избранного был... «Мама».
Я нажала на вызов. В ушах стоял оглушительный звон, но я услышала, как на том конце взяли трубку.
— Алло? Доченька? — её голос был спокойным, обыденным.
Я попыталась что-то сказать, но вместо слов получился лишь хриплый, захлёбывающийся звук.
— Ма-моч... — я отдыхивалась, пытаясь выдохнуть хотя бы слово. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием. — ...ка... По-жа-луй-ста... по-мо-ги...
Голос сорвался в беззвучный стон. Телефон выпал из ослабевшей руки на кафель. Я лежала, трясясь в луже собственной слюны, и слушала, как из динамика доносится тонкий, нарастающий крик мамы: «Аня! Анечка! Что с тобой?! Я еду! Держись!»
Впервые за долгие месяцы эта паника в её голосе была не про ссоры с папой, не про измены, а про меня. И в этом был последний проблеск чего-то настоящего, прежде чем тьма поглотила меня полностью.