ТЕРАПИЯ
Сознание возвращалось обрывками. Сначала — резкий, режущий свет через закрытые веки. Потом — приглушённые, но тревожные голоса над головой. Потом — ощущение посторонней трубки в горле, которая мешала дышать, и паническая попытка её вырвать.
— Держи её! — чей-то мужской голос. Мои руки мягко, но неумолимо зафиксировали.
— Аня, ты в больнице. Ты в безопасности. Дыши через трубку, — сказал другой голос, женский, спокойный.
Я попыталась открыть глаза, но свет был слишком ярок. Тело было тяжёлым, как чугунная болванка, и не слушалось. Где-то глубоко внутри бушевала боль — тупая, разлитая, выворачивающая наизнанку.
Позже, когда я смогла наконец сфокусировать взгляд, я увидела капельницу, прикреплённую к моей руке, и суету медсестёр вокруг. Мама сидела на стуле в углу палаты реанимации, её лицо было серым от бессонницы и слёз. Она смотрела на меня не отрываясь, и в её глазах читался такой ужас и такая любовь, что мне захотелось снова провалиться в небытие, только бы не видеть этого.
Мне промыли желудок, поставили капельницы, чтобы вывести яд из крови. Процесс был унизительным и мучительным. Но это была физическая боль, которую я могла понять. Хуже была другая — душевная пустота, наступающая после того, как химический туман окончательно рассеялся. Осталась лишь голая, неприглядная реальность и стыд, жгучий и всепоглощающий.
Терапия.
Через несколько дней меня перевели в обычную палату, а затем начались встречи с врачом-наркологом и психотерапевтом. Это были самые трудные разговоры в моей жизни.
— Почему ты начала это принимать, Аня? — спокойно спрашивала терапевт.
Я молчала, уставившись в пол.
— Что ты пыталась заглушить? Боль? Одиночество? Гнев?
Её вопросы были как скальпель, который аккуратно вскрывал старые раны. Я сопротивлялась, злилась, плакала. Но постепенно, капля за каплей, из меня начала выходить вся та грязь, что копилась месяцами: обида на родителей, страх быть брошенной, разрушенная дружба с Лизой, боль от отношений с Владом.
Я училась заново называть свои чувства, признавать свои ошибки и, самое главное, прощать — и себя, и других. Это была невероятно сложная работа. Каждый день был битвой с самой собой.
Влад и Лиза узнали.
Однажды, после особенно тяжёлой сессии, я вернулась в палату. Мама ждала меня с странным выражением лица — смесь тревоги и надежды.
— Ань, — начала она осторожно. — Тебе звонил телефон. Пока ты была у врача... Лиза. И... Влад.
Сердце упало. Я не была готова.
— Они... они узнали? — тихо спросила я.
— Да. Видимо, кто-то из учителей или одноклассников рассказал, что ты в больнице. Лиза звонила несколько раз. Очень переживала. Влад... он был очень настойчив. Говорил, что придёт, что бы ты ни сказала.
Я закрыла глаза. Представить их здесь, видеть меня такой — бледной, истощённой, с синяками от капельниц на руках — было невыносимо.
— Я не хочу их видеть, — прошептала я.
— Хорошо, дочка, — мама мягко взяла мою руку. — Но знай... они не отвернулись. Они здесь. Ждут.
В этот момент я поняла, что мой путь к выздоровлению — это не только борьба с зависимостью. Это ещё и мужество посмотреть в глаза тем, кого я обидела
---
Меня оставили одну в палате. Точнее, я сидела на краю кровати, потому что лежать уже не могла — тело требовало движения, даже такого неуверенного.
Обалдеть. Мысль прозвучала тихо и ясно. Буквально три месяца назад я молилась об этом одиночестве. А теперь... теперь оно кажется таким громким.
Возвращение чувств было болезненным. Я посмотрела на свои руки. С кончиков пальцев слезала тонкая, как папиросная бумага, кожа — последствие интоксикации. Я ненавидела это ощущение, этот видимый знак разрушения. Распущенные волосы рассыпались по плечам — когда-то это была моя гордость, а теперь они казались безжизненными и тусклыми. На мне была стандартная больничная одежда — белая майка и серые мягкие штаны. Тело в них болталось, напоминая, сколько веса я потеряла.
Раньше... Мысль пришла сама собой. Раньше я чаще лежала на холодном полу ванной и кайфовала от таблеток. А теперь... теперь надо встать. Просто выйти и подышать.
Подняться было непривычно трудно. Ноги дрожали. Я еле надела лёгкие больничные тапочки и, держась за стену, побрела к выходу. Но не к главному, а к тому, что вёл в маленький закрытый дворик для пациентов.
Я вышла. Свежий воздух обжёг лёгкие. Я остановилась, скрестив руки и ухватившись пальцами за собственные локти — будто пытаясь удержать себя от падения или от побега назад.
Я попыталась сделать глубокий вдох. Но с каждым глотком воздуха в мозгу всплывали не образы свободы, а обрывки воспоминаний о зависимости:
...холод кафеля под щекой...
...сладковато-химический привкус таблетки на языке...
...эйфория, которая на секунду затмевала всю боль...
...пустые глаза в зеркале...
Это были не мысли, а физические ощущения, призраки, преследующие каждый мой вдох. Я стояла, вцепившись в себя, и понимала, что самый страшный враг был не снаружи. Он был внутри. И битва только начиналась. Выздоровление — это не просто перестать принимать таблетки. Это заново научиться
дышать, не вспоминая о яде.
---
— Влад, пойдём быстрее! — я почти бежала по улице, подгоняя его. Сегодня мы шли за новым выпуском комикса, но почему-то внутри было тревожно.
— Идём-идем, — он послушно ускорил шаг, но в его голосе была лёгкая усталость.
Мы шли, споря о чём-то незначительном, как вдруг мой взгляд скользнул мимо высокого белого забора — забора той самой клиники, о которой в городе шли тихие, пугающие разговоры. Клиники для зависимых.
И у второго, неприметного выхода, я её увидела.
Она стояла, прислонившись к стене, такая худая, что казалось, её вот-вот сломает ветер. На ней были какие-то серые больничные штаны и белая майка. Волосы, некогда её гордость, висели безжизненными прядями. Но самое страшное были не её бледность или худоба, а то, как она стояла — скрестив руки и вцепившись пальцами в свои же локти, будто пытаясь удержать себя от падения. Она смотрела в пустоту расширенными, ничего не выражающими глазами.
— Аня... — её имя сорвалось с моих губ шокированным шёпотом. Сердце упало куда-то в пятки, заставив резко остановиться.
Влад, наткнувшись на меня, сначала удивлённо посмотрел, а потом его взгляд последовал за моим. Я видела, как его лицо побелело, а челюсть напряглась.
— Чего встала? — его голос прозвучал хрипло. — Побежали к ней!
Он уже сделал рывок вперёд, но я инстинктивно схватила его за куртку.
— Стой! — прошипела я. — Нельзя вот так, с налёта! Смотри на неё! Она как стеклянная!
Мы замерли в паре десятков метров от неё, не в силах отвести взгляд. Вид Ани был настолько душераздирающим, что по моим щекам сами потекли слёзы. Вся наша злость, все обиды — всё это исчезло в один миг, сменилось леденящим ужасом и щемящей жалостью.
— Боже... что они с ней сделали? — прошептал Влад, и в его голосе была неподдельная боль.
— Не они, — тихо поправила я, всё ещё не отпуская его куртку. — Это не они. Это с ней... это само... случилось. И нам теперь нужно решить, как подойти. Как не напугать её.
— А ты... ты вроде... — я почувствовала, как внутри всё сжалось от напряжения. Мысли путались, как размотанные клубки. После реанимации, капельниц и всего этого кошмара память стала ненадёжной опорой. Чётко я помнила только маму — её испуганное лицо у больничной койки. Остальное было туманом, в котором мелькали смутные силуэты.
Я медленно перевела взгляд с Влада на девушку, которая стояла рядом и смотрела на меня с таким ожиданием, что стало не по себе.
— Ты... ты Лиза? — неуверенно выдохнула я.
Её лицо буквально засияло. В глазах блеснули слёзы, но на этот раз — от счастья.
— Да! — она сделала маленький шаг вперёд, но сдержалась, не решаясь меня обнять. — Да, Ань, это я! Мы с тобой с четвёртого класса дружим!
Она произнесла это с такой теплотой и надеждой, как будто эти слова были волшебным ключиком, который должен был открыть все двери в моей памяти.
Я смотрела на неё, стараясь поймать хоть какую-то зацепку. Четвёртый класс... Школа... Что-то смутное, далёкое, как старый сон. Но её глаза... в них было что-то знакомое. Что-то очень важное.
Влад, всё ещё державший меня за руку, мягко сжал её.
— Ничего, — тихо сказал он. — Ничего, малыш. Всё вспомнится. Главное, что мы нашли тебя.
А Лиза не отводила от меня взгляда, улыбаясь сквозь слёзы. И в этой улыбке была не просто радость встречи. В ней было обещание. Обещание того, что они никуда не денутся. Даже если я ещё не до конца помню, кто они.