ПАМЯТЬ
— Малыш? — я переспросила, и это слово показалось мне странным и чужим на языке. Оно вызывало какое-то смутное, тёплое ощущение, но без всякого образа или памяти.
Влад замер. Его удивлённое выражение лица медленно сменилось на что-то более сложное — на боль и растерянность.
— Ты... ты меня не помнишь? — его голос дрогнул. Он отпустил мою руку, и его ладонь повисла в воздухе, будто он не знал, что с ней делать.
Я почувствовала неловкость и вину, хотя не понимала, за что мне себя винить. Я посмотрела на него, потом на Лизу, которая смотрела на эту сцену с ужасом и сочувствием.
— Я вас... не очень помню, — тихо призналась я, опуская глаза. — После... всего... память как в тумане. Маму помню. А остальное... обрывки.
Наступила тяжёлая пауза. Было слышно, как по асфальту проезжает машина.
Потом Влад медленно, очень осторожно присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне со мной, и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было упрёка, только бесконечная печаль и решимость.
— Ничего страшного, — сказал он тихо, но очень чётко. — Я тебе всё расскажу. Меня зовут Влад. Мы... мы очень важны друг для друга. И я никуда не уйду. Пока ты не запомнишь меня снова. Или... — он сделал паузу, — ...пока не полюбишь заново.
Лиза, не сдержавшись, тихо всхлипнула. А я просто смотрела на этого странного парня с карими глазами, в которых была такая неподдельная боль и такая железная воля, и чувствовала, как что-то неуловимое шевелится в глубине памяти. Не воспоминание, а скорее... ощущение. Ощущение безопасности.
— Простите, мне... мне пора, — прошептала я, снова почувствовав, как земля уходит из-под ног, но на этот раз не от кайфа, а от переполняющих чувств.
Это было слишком. Их лица, их боль, их надежда — всё это давило сильнее любой физической слабости. Мне нужно было бежать. Бежать назад, в стерильную, предсказуемую больничную тишину, где не нужно было никого вспоминать и ни перед кем извиняться.
Я резко, почти грубо, выдернула руку и, не глядя на них, повернулась к выходу. Каждый шаг отдавался болью в висках. Я ждала, что они побегут за мной, станут уговаривать, кричать.
Но сзади раздался только тихий, сдавленный голос Влада:
— Хорошо... Иди. Отдыхай. Мы... мы придём завтра. Хорошо?
Я не обернулась. Я просто кивнула, зная, что он видит этот кивок, и почти побежала по коридору, хватая ртом воздух, который снова пах лекарствами и тоской. Но сейчас этот запах был безопаснее, чем запах улицы, надежды и прошлой жизни, которая казалась такой чужой.
Захлопнув за собой дверь палаты, я прислонилась к ней спиной и зажмурилась. По щекам текли слёзы. Впервые за долгое время это были не слёзы отчаяния или химического дисбаланса. Это были слёзы стыда. Стыда за то, что я их не помню. И страха — страха перед тем, чтобы начать вспоминать.