Первое утро.
Утро в Париже было тихим, будто город щадил её. Сквозь полуприкрытые шторы пробивался бледный свет, а за окном слышалось, как кто-то рано выгуливал собаку и гремел мусорный бак — звуки жизни, которая не знала, что у кого-то здесь кончился целый мир.
Адель проснулась, не сразу поняв, где находится. Потолок — чужой, стены — с облупленной краской, воздух — холодный и пахнущий пылью старого дома.
Несколько секунд она просто лежала, слушая, как сердце бьётся слишком громко. И только потом вспомнила: она больше не там. Не с ним.
Вчерашний Париж казался спасением. Сегодня — испытанием.
Она подошла к зеркалу. В отражении — те же глаза, но в них исчезло что-то важное, почти детское: вера, что любовь может быть чистой. В её взгляде появилась глубина, которой не бывает у двадцатилетних. Такая глубина приходит после утрат.
Она заправила волосы за ухо и улыбнулась самой себе — устало, как будто извиняясь.
— Вот она я, — шепнула тихо. — Живая. Всё ещё.
И в этих словах было больше силы, чем во всех обещаниях Блейза.
На улице пахло свежим хлебом. Адель вышла, закутавшись в пальто, и медленно пошла вдоль набережной Сены. Люди смеялись, кто-то спешил, кто-то целовался — и этот контраст больно резал глаза. Ей казалось, что она идёт сквозь чужую жизнь, где ей больше нет места.
Каждый шаг отдавался в груди пустотой. Всё напоминало о нём: его смех, его руки, его привычку говорить «всё будет хорошо» — слова, ставшие ложью.
Она остановилась у перил и долго смотрела на воду. Волны отражали утро, как будто пытались стереть ночь из памяти.
— Ты выбрал карьеру, — произнесла она почти беззвучно, — а я выбрала себя.
И в этот момент слёзы наконец прорвались — тихие, горячие, освобождающие. Не от слабости, а от принятия.
Потому что настоящая сила — не в том, чтобы не плакать, а в том, чтобы пережить и всё равно остаться живой.
Париж не стал утешением. Но стал началом.