Город начинает говорить.
Прошла неделя. Париж всё ещё казался ей чужим и мрачным.
Каждое утро Адель просыпалась немного раньше рассвета, чтобы успеть поймать ту минуту, когда город ещё не проснулся, а сердце — ещё не успело заболеть.
Она заворачивалась в одеяло, сидела у окна и смотрела, как над крышами вспыхивает первый свет. Стук чашки о подоконник звучал слишком громко в этой тишине.
Иногда ей казалось, что этот звук — это её пульс.
Она устроилась работать в маленькое кафе на углу, что бы заиметь хоть какие-то деньги — в нём томительно пахло карамелью и кофе, а старый хозяин, месье Лоран, всегда улыбался ей с добротой, будто видел за её глазами всю ту бурю, которую она прятала.
«Ты много думаешь, ма шери», — говорил он иногда, протирая стойку.
Адель только кивала и улыбалась в ответ, хотя внутри всё всё ещё кричало.
Вечерами, возвращаясь домой, она проходила мимо витрин с отражением своего лица — и каждый раз пугалась.
Она всё ещё выглядела так же, как тогда, в той жизни, с Блейзом. Только взгляд стал другим. Пустота в нём — как след ожога.
Иногда ей казалось, что вот-вот он появится за углом: высокий, в пальто, с тем самым взглядом, от которого она всегда теряла дыхание.
Она почти слышала его голос:
— Адель...
И каждый раз сердце вздрагивало, но улица оставалась пуста.
Тогда она зажмуривалась, глубоко вдыхала воздух — холодный, пахнущий дождём и багетами из соседней булочной.
И шептала:
— Его нет. Его больше нет.
Но тело помнило — каждое прикосновение, каждый шёпот, даже то, как он ставил чашку на стол, слегка касаясь её пальцев.
Эти воспоминания были как осколки стекла внутри: стоило вдохнуть — и боль снова жгла.
Иногда она садилась на берегу Сены и писала письма. Не ему — себе. Той, что умерла в день, когда узнала правду.
Она писала о страхе, о любви, о том, как больно начинать жить заново, когда сердце всё ещё живёт в прошлом.
«Ты должна простить себя», — выводила она, дрожащей рукой, — «за то, что верила. За то, что любила. Даже за то, что всё ещё скучаешь».
После таких писем она долго сидела молча, глядя на реку. Иногда плакала. Тихо, без звука — так, чтобы никто не слышал, как разбивается сердце, которое учится собирать себя заново.
Париж видел её слёзы. Но не жалел. Город просто был рядом — как живое существо, которое не обещает счастья, но даёт время.
И однажды, уже под вечер, когда солнце коснулось крыш, кто-то остановился возле неё и протянул платок.
— Вы в порядке? — прозвучал мягкий голос на французском.
Адель подняла глаза.
И впервые за долгое время почувствовала не боль, а удивление.
Может, это и было начало — не новой любви, а новой жизни.
Но сердце всё равно болело.
Просто теперь в этой боли впервые появилась тишина.
Та самая, в которой прорастает свет.