Золотой спонсор

Ночная мгла окутывает весь кабинет. Лишь настольная лампа освещает два мужских силуэта, которые потягивают янтарную жидкость и грязно усмехаются разговаривая об одном из воспитанников.

— Завтра этот мальчик наконец-то станет взрослым и будет радовать нас ещё больше. Можно будет не только наблюдать за его красотой, но и.., — похабная улыбка тронула уста мужчины постарше. — Вот, взгляните, господин.

Мужчина с негромким стуком опускает стакан на стол и берёт в руки протянутую ему фотографию. Скользит пальцем по изображению, довольно ухмыляется.

— Какой сладкий. Чистый?
— Чистейший, словно слеза.
— Тогда я хочу его. Приготовьте как следует, чтобы я не пожалел.
— Будет упакован и доставлен в лучшем виде.

В кабинете на мгновение повисает тишина, а затем первый мужчина тихо, похабно посмеивается, довольный уже удачно проданному "товару". Второй лишь выдыхает, пробегая взглядом по снимку ещё раз, и уголки его губ подрагивают в предвкушении будущего лакомства.

***

Приют для омег, спрятанный в глубине старого квартала, больше напоминал тень прошлого, чем место для жизни. Когда-то это был особняк, принадлежавший знатному роду, но теперь его величие угасло, оставив лишь холодные стены и пустые коридоры.

Когда-то здесь были просторные залы, но теперь их перегородили стенами, превратив в крошечные, но чистые комнаты с выстроенными в ряд кроватями, которые были простые, но всё же удобными. Всегда чистая и ровно выглаженная одежда, полезная еда, учебники — ничего лишнего, но и ничего отвратительного.

Образование давали среднее — не чтобы дать им выбор, а чтобы сделать их удобными. Чистая речь, умение поддержать беседу, хорошие манеры. Их учили быть вежливыми, сдержанными, правильно отвечать и правильно молчать. Объясняли, как вести себя в обществе, но не говорили, зачем. Воспитатели твердили, что хорошее поведение — залог светлого будущего, но никогда не уточняли, каким оно будет. Их готовили не к жизни, а к чему-то большему. Они просто ещё не знали, к чему.

Приют жил за счёт "спонсоров"—людей, готовых платить за содержание заведения. Но эти деньги были не благотворительностью. Они давали "право" на омег. Совершеннолетние подростки становились живым товаром, и каждый из них понимал, что значит быть "выбранным". Их забирали на ночь, на несколько дней, иногда на недели, месяцы. Они возвращались молча, с пустыми глазами и дрожащими руками. Никто не спрашивал, что случилось. Ответ знали практически все. Лишь младшие воспитанники приюта оставались в неведении. Они ещё верили в рассказы воспитателей, ещё не задавались вопросом, почему старшие исчезают. Их разделяли намеренно — запретами, стенами, правилами. Старшие жили отдельно, в других комнатах, за дверями, которые младшим было не суждено открыть, не достигнув совершеннолетия. Они больше не появлялись в общей столовой, не читали им книги. Их будто вычёркивали из жизни остальных детей, оставляя лишь воспоминания.

Но в стенах приюта всегда ходили слухи. Младшие шептались, что старшие ушли в лучшую жизнь. Что за закрытыми дверями их ждут просторные комнаты, мягкие кровати, дорогая одежда. Что теперь у них есть свобода, возможность выбирать и жить так, как они хотят. Они верили, потому что им не оставляли другого выбора.

А правда оставалась по ту сторону стены, за закрытыми дверьми. И только те, кто уже перешагнул на ту сторону, знали, что слухи о роскоши были не совсем ложью. У них действительно были просторные комнаты, мягкие кровати, дорогая одежда. Они ели изысканные блюда, носили украшения, которые стоили больше, чем весь приют. Но вся эта роскошь не принадлежала им — они были лишь частью неё.

Им улыбались, с ними были ласковы, их окружали заботой, но только до тех пор, пока они оставались покорными. Их холили, как дорогую вещь, которой можно похвастаться, но стоило допустить ошибку — и холодное равнодушие превращалось в нечто куда более страшное. Они жили в золотых клетках, и за каждым блестящим украшением скрывался тяжёлый невидимый ошейник.

Некоторые омеги не возвращались.

Старшие воспитанники не шептались — они обсуждали это открыто, без страха. Они уже знали правила игры, уже понимали, что в этой системе страх был слабостью. Важно было держаться уверенно, сохранять лицо, даже когда внутри всё сжималось от ужаса.

— Если тебя выбрали, значит, ты кому-то понравился. А если понравился — не тронут, — говорили они новичкам. — Главное, не разочаровать.

Они обсуждали тех, кто пропал, с хмурой отстранённостью, без эмоций. Так было легче. Одни говорили, что неудачников просто перепродавали дальше — туда, где правила были другими и где возвращение уже не значило ничего. Другие полагали, что некоторых находили, но не успевали спасти.

А иногда, ранним утром, когда коридоры ещё были пустыми, они видели, как воспитатели несут что-то, укутанное в плотную ткань. И воздух становился тяжёлым, пропитанным чем-то сладковатым и прилипчивым.

Но никто не задавал вопросов.

Тех, кому предстояло впервые встретиться со "спонсором", готовили заранее.

Немного. Достаточно, чтобы они не совершали ошибок. Им объясняли, как себя вести, что говорить, когда улыбаться, а когда молчать. Как держать осанку, как подавить страх, чтобы не дрожали руки. Их учили запоминать вкусы и желания альф, ловить настроение по взгляду, улавливать малейшие изменения в голосе. Всё, чтобы вернуться.

— Главное — быть удобным, — говорили им. — Будешь умницей — всё будет хорошо.

Им говорили это спокойно, ласково, как будто утешали.
Но никто не говорил, что делать, если ты не смог быть "умницей".

— А если не будешь? — однажды спросил кто-то.
Но ответа не последовало.

***

Столовая приюта была просторной, но пустой. Высокие потолки, стены с облупившейся краской, длинные деревянные столы, ровные ряды тарелок, запах овсянки и чая. Здесь ели молча или говорили негромко, чтобы не нарушать порядок.

За одним из столов сидели двое омег.

Первый омега был красив — притягательной, безупречной красотой, которая всегда бросалась в глаза. Его светлые волосы ложились ровными прядями, оттеняя бледную кожу, а на скулах и переносице разбросались веснушки — будто следы солнца, которого он, казалось, никогда не видел. Большие глаза с длинными ресницами делали его лицо ещё более выразительным, а мягкие черты придавали ему хрупкость.

Омега выглядел спокойным, но в этом спокойствии скрывалось напряжение — лёгкое, почти незаметное. Он не сутулился, не ёрзал на месте, но что-то в его позе говорило о внутреннем беспокойстве. Пальцы сжимали ложку чуть крепче, чем следовало, юноша медленно размешивал кашу, но не ел. В горле стоял неприятный ком, и даже привычный вкус овсянки казался пресным. Завтра ему исполнится восемнадцать. Завтра он узнает, что ждёт его за закрытой дверью.

— Завтра твой день, — младший на год омега сидел напротив, с аппетитом уплетая завтрак. В его голосе звучало нетерпение, даже радость.
Блондин кивнул, не отрывая взгляда от своей тарелки.
— Интересно, что у тебя будет? — продолжил младший, его глаза загорелись. — Говорят, после совершеннолетия дают новую одежду. Красивую. Не то что эта серая форма, — с неким недовольством окинул свою одежду брюнет.
— Говорят, — глухо отозвался старший.
— И комнаты другие. Не эти казармы, а большие, почти как в особняках из книг! Представляешь?

Веснушчатый мог бы сказать, что не представляет. Что его больше тревожит не новая комната и не одежда, а что-то другое. То, о чём никто не говорил вслух.

— И еды, наверное, больше дают, — не унимался младшенький. — Может, даже мясо! Ты пробовал мясо?
— Один раз. Давно.
— Ну вот, значит, попробуешь ещё! И чай, наверное, там не такой горький...

Старший не выдержал и сильнее сжал ложку:
— А если всё не так, Сихун? — сорвалось с его губ.
— Ликси-хен, ты просто волнуешься. Это потому, что ты не знаешь, что там. Но это же лучше, чем здесь, верно?

Старший не ответил, их прервала воспитательница, подошедшая к ним:
— Феликс, пойдём. Нужно сфотографировать тебя.

И Ликсу очень хотелось узнать, зачем это, но спрашивать было запрещено, поэтому он быстро встал из-за стола и поторопился вслед за воспитательницей.