Золотой спонсор

Омега идёт за воспитательницей, не замедляя шаг, но чувствуя, как с каждым мгновением его тело наливается тяжестью. Коридоры приюта вытягиваются, становятся длиннее, чем обычно, стены давят, а воздух кажется густым и застоявшимся, как перед грозой. Всё вокруг будто слегка искажено, непривычно, не так, как всегда. Он ощущает себя как жертва русалки, погрузившаяся под воду и не понимающая, что происходит.

Фотографируют его быстро, почти без слов. Поставили у светлой стены, велели не моргать, не двигаться. Вспышка ослепляет, оставляя перед глазами яркие пятна, но Феликс даже не моргает. Просто стоит, ощущая липкую тревогу, которая медленно растекается по телу, подбираясь к горлу.

— Всё, можешь идти, — выводит его, будто, из транса голос воспитательницы, которая даже не смотрит на него.

Медленный кивок и омега выходит из кабинета. Не оглядывается, но внутри что-то не так. Всё в этом дне кажется странным, отстранённым, как сон, в котором ты понимаешь, что происходит что-то неправильное, но не можешь осознать, что же  именно.

Он идёт по коридору, чувствуя, как под ногами слегка подрагивает пол — будто здание дышит, двигается вместе с ним. Приют всегда был тёмен, угрюм, но сейчас он кажется ещё глуше, ещё холоднее. Лампочки под потолком горят тускло, отбрасывая на стены рваные тени, которые так пугали его в детстве. 

***

Войдя в комнату, омегу оглушает тишина, кажется, что каждый омега уже погрузился в сладкую дремоту. И Феликс поистине надеется, что все и вправду спят, а в особенности его друг Сихун. Как бы он не любил младшенького, на данный момент он не хочет не слушать, не отвечать. Не сейчас.

Феликс быстро разувается, стараясь не издать ни звука, и забирается на свою кровать. Матрас прогибается под его весом, простыня кажется прохладной, но омега едва замечает это — всё тело будто налито свинцом, каждая мышца ноет от усталости, хотя день ещё не закончился. Он поворачивается на бок, отворачиваясь к стене, закрывает глаза и глубоко выдыхает, словно надеясь вместе с воздухом выпустить из себя тревогу.

— Ты чего такой? — негромкое ворчание раздаётся с соседней кровати. Сихун, конечно же, не спит.

Феликс не отвечает. Делает вид, что не слышит, и Сихун, повозмущавшись что-то под нос, вскоре затихает.

Тишина снова накрывает комнату, но теперь она давит сильнее. Омега лежит неподвижно, но с каждым мгновением всё острее ощущает, что не может уснуть. Что-то не даёт ему покоя. Или ,может,...кто-то?

И вдруг осознание ударяет в белокурую голову. Одна из кроватей в этой комнате пуста. Омега, которому вчера исполнилось восемнадцать, не вернулся.

Феликс резко открывает глаза, но не двигается. Он не был с ним близко знаком, знал лишь его имя — Джисон. Они почти не разговаривали, всего пару раз сталкивались взглядами, перекидывались редкими фразами, когда заставляли работать в паре. Джисон был тише других, будто бы всегда где-то не здесь, его глаза часто смотрели в пустоту, а в уголках губ замирала странная, словно бы смиренная улыбка.

И теперь его нет.

Феликс продолжает смотреть в темноту, чувствуя, как сердце глухо стучит в груди. Джисон ушёл, но почему-то не возвращается. Он вспоминает его взгляд вчера — как тот смотрел на тарелку с едой, но не ел, как в его глазах плескалось что-то тревожное, почти болезненное. А потом исчез. И теперь, кажется, исчез навсегда.

Феликс не хочет думать об этом. Завтра он спросит у воспитателей, может, тот просто переехал в другую комнату. Да, всё может быть. Просто — может быть.

Он сжимается, зарываясь в одеяло и поворачиваясь к стене. Холодный воздух приюта обволакивает его, и усталость наконец берёт своё, затягивая в сон.

***

Он стоит в коридоре приюта, но всё здесь не так, как должно быть. Стены дышат, сжимаются и разжимаются, будто гигантские лёгкие, лампы над головой мерцают, отбрасывая на пол ломаные, извивающиеся тени. Воздух густой, вязкий, как патока, липнет к коже, заполняет лёгкие. С каждым вдохом его становится меньше, а вокруг — тишина. Неестественная, поглощающая все звуки.

Феликс делает шаг вперёд, но пол под ногами скользит, словно покрыт тонким слоем льда. Чуть дальше, в конце коридора, стоит кто-то. Размытая тёмная фигура, которая будто бы плывёт в воздухе.

— Беги, — раздаётся шёпот, слишком тихий, но омега слышит его отчётливо.

Он моргает, и фигура становится ближе. Теперь он видит лицо. Джисон. Бледный, с тёмными кругами под глазами, губы испачканы чем-то липким и тёмным. Кровь. Алая кровь. Феликс опускает взгляд на тело омеги и видит на нём роскошный наряд изорванный, будто, на него напали дикие животные.

— Они придут за тобой, — голос Джисона раздаётся отовсюду, не принадлежа ни одному месту, но при этом звенит в ушах. — Золотая клетка... кровь... боль...

Слова падают, как капли, медленно растекаясь в пустоте.
Феликс пытается пошевелиться, но ноги словно приросли к полу.

Джисон моргает, и его глаза вдруг становятся абсолютно чёрными. В них нет ни зрачков, ни белков, только бездонная тьма, засасывающая, уносящая в себя всё.

— Беги, пока можешь, — его голос срывается на дикий шёпот, и в следующее мгновение его губы растягиваются в неестественной улыбке.

Феликс делает резкий вдох, хочет что-то сказать, но Джисон вдруг начинает падать.
Не вниз. Назад. Словно кто-то невидимый тянет его в пустоту.
Его руки тянутся к Феликсу, пальцы дрожат, губы снова шевелятся, но звуков уже не слышно.
Он исчезает.

И в последний момент, когда его тень сливается с темнотой, а свет всюду гаснет, слух Феликса разрезает истошный крик:
— Беги...

Резкий вдох.
Омега просыпается, вырываясь из сна так резко, что сердце глухо бьётся о рёбра, а в ушах звенит. В комнате темно. Всё спокойно. Всё как было. Но что-то внутри него подсказывает: этот сон был не просто сном.

Феликс всё ещё чувствует себя оглушённым. Сон не отпускает его, тень Джисона мерцает в уголках сознания, словно что-то чужое, неправильное, но слишком реальное, чтобы просто исчезнуть. Он медленно садится на кровати, застыв в полумраке, пока глаза привыкают к темноте.

Холод вползает под ночную рубашку, но омега едва замечает это. Грудь тяжело поднимается, дыхание сбито, ладони сжимают одеяло так крепко, что ткань морщится между пальцев.
И вдруг дверь распахивается. Резко. Со стуком.

— Феликс, вставай.

Он вздрагивает так, будто его окатили ледяной водой. Воспитательница стоит в дверном проёме, выпрямив спину, с неизменным отстранённым выражением лица. Лёгкий оттенок раздражения в голосе — то ли оттого, что он медлит, то ли просто по привычке.

— Быстрее, — добавляет она, а потом, словно невзначай, — Вещи не бери.

Омега не сразу осознаёт, что именно она сказала. Что значит «не бери»? Куда его ведут?

— К-куда... — голос хрипит, дыхание сбивается. Он сглатывает, но сухость в горле не исчезает.
— Не задавай вопросов. Тебе велено было встать. — она уже не смотрит на него. Разворачивается, выходит в коридор, оставляя дверь открытой.

Феликс остаётся сидеть, сжав руки в кулаки. На ногах чувствуется липкий холод пола, мышцы напряжены. Всё внутри кричит: «Не двигайся! Не выходи! Беги! Спасайся!»

Но выбора нет.

Он медленно убирает одеяло, скидывает ноги на пол, чувствуя, как дрожь пробегает по позвоночнику. Встаёт, на секунду задержавшись, чтобы взять себя в руки. Шаг — один, второй, третий.

Ночные рубашки у всех одинаковые: белые, лёгкие, тонкие. В них он сейчас кажется себе ещё уязвимее.

В коридоре темно, воздух густой, наполненный застоявшейся тишиной. Воспитательница шагает быстро, не оглядываясь. Феликс движется следом, ступая босыми ногами по холодному полу, будто бы медленно стираясь в этом длинном, бесконечном коридоре, ведущем неизвестно куда.

Кабинет директора Сон Джухвана всегда казался омеге чуждым местом. Слишком просторный, слишком строгий, будто бы он и не принадлежал приюту, а существовал где-то отдельно, в ином, недосягаемом мире. Темно-коричневые стены, книжные шкафы с одинаковыми, тщательно выстроенными томами, тяжёлый массивный стол, за которым сидел сам директор. Воздух пах старой бумагой, древесиной и лёгким оттенком чего-то горьковатого, едва уловимого.

Феликс стоит у двери, босыми ногами ощущая прохладный паркет. Воспитательница закрывает за ним дверь, но не остаётся — просто уходит, не сказав ни слова.

— Ну вот и здравствуй, Феликс, — голос директора разрезает тишину. Низкий, гладкий, слишком уверенный, чтобы прозвучать просто как приветствие.

Юноша напрягается, но молчит, опуская взгляд. Он никогда не разговаривал с Сон Джухваном лично, никогда не видел его так близко. В отличие от остальных сотрудников приюта, этот человек никогда не повышал голос, не раздражался — но его спокойствие всегда казалось ещё страшнее.

— Ты вырос, — продолжает директор, вставая со своего места. Двигается он неспешно, будто растягивая момент. — Даже не верится, что прошло уже столько лет, помню тебя совсем маленьким.

Феликс всё ещё не понимает, что происходит. Почему он здесь? Почему один?

— Сегодня твой день, — Джухван подходит ближе, руки за спиной. — Восемнадцать лет. Ты знаешь, что это значит?

Омега сжимает кулаки, холод пробегает по позвоночнику.

— Не знаю, — тихо отвечает он.
— Это значит, что перед тобой открываются новые двери, — усмехается мужчина. Он останавливается в шаге, наклоняя голову, будто изучая. В глазах нет ни тепла, ни доброжелательности — лишь что-то смутное, неясное, от чего внутри у Феликса всё сжимается.
— Золотые двери, — добавляет он. — В мир, в котором ты наконец сможешь занять своё место.

Дверь открывается почти бесшумно, но омега всё равно вздрагивает. В кабинет заходит женщина — не высокого роста, сдержанными, уверенными движениями. Чёрные волосы гладко убраны в пучок, одежда строгая — тёмная блузка, узкая юбка, каблуки, глухо стучащие по полу. В воздухе за ней тянется лёгкий аромат — не резкий, но выверенный, словно тщательно подобранная деталь её образа.

— Знакомься, Феликс, это госпожа Вон, — голос директора остаётся ровным, почти вежливым, но омега чувствует, как за этим спокойствием скрывается что-то иное. — Отныне твоя новая наставница.

Маска вежливости падает с лица альфы и он возвращается в своё кресло:
— Подготовьте его, — голос директора становится холоднее, резче.

Феликс чувствует, как внутри всё сжимается. Подготовить. К чему?
Госпожа Вон не задаёт вопросов. Аккуратно касается плеча омеги и мягко, но с ,присущей каждому в этом месте, холодной ноткой говорит:
— Пойдём.