Золотой спонсор

Дверь приюта закрылась за их спинами с глухим звуком, отрезав их от дневного света, городской суеты, шепчущих шин и прохлады весеннего утра. Здесь, внутри, воздух был другим — более тяжёлым, чуть застоявшимся, пахнущим полировкой, старым деревом и чем-то сладковатым, почти незаметным, но прочно въевшимся в стены. Просторное фойе встретило их тишиной — не торжественной, как в отеле, а иной, вязкой и настороженной. Пол был выложен плиткой с глянцем, стены окрашены в тёплый серо-бежевый тон, потолки высокие, с гладкими арками и встроенными светильниками.

Сынмин шагал впереди, не оборачиваясь. Его шаги были размеренными, лёгкими, но уверенными — как у того, кто точно знает, куда идёт. Он не говорил ни слова, не подгонял, не ждал, но и не торопился. Феликс шёл следом, чуть позади, и звук их шагов отдавался в пустом коридоре коротким эхом. Они миновали центральный холл, свёрнули направо, потом снова направо — туда, куда не вела обычная дорога для всех остальных. Эта часть приюта была закрытой, отделённой от общего пространства — не табличками и не ключами, а атмосферой. Коридор сужался, потолок становился ниже, свет — тусклее, приглушённее, будто стены сами просили не шуметь.

Феликс узнал поворот ещё до того, как они его миновали. Стены здесь были всё те же — гладкие, чуть более светлые, чем в основной части приюта, с редкими нишами, где стояли вазы или стояли пустые рамки. Он уже проходил здесь тогда, в первый раз, когда госпожа Вон повела его к омегам первого сорта. Тогда это казалось сном — чужим, пугающим, роскошным. Теперь всё выглядело по-другому. Привычно. И от этого было ещё холоднее.

Они прошли через узкий коридор, мимо аккуратной широкой арки с резным карнизом — та же, что в прошлый раз. Потом двери — одна, вторая, третья, и вот — двустворчатая, из красного дерева с золотыми вставками. Сынмин толкнул их привычно, легко, не останавливаясь, и шагнул внутрь. Феликс последовал за ним.

Гостиная встретила их тем же мягким светом, что и тогда. Тот же простор, те же бледные оттенки, полированные консоли и диваны с округлыми спинками. Но в этот раз здесь было никого. Ни омег, ни наставников, ни голосов, ни запахов чужих духов. Всё будто замерло, оставив только лёгкий отблеск дневного солнца на лакированных поверхностях.

Феликс почти не оглядывался. Всё уже отпечаталось в памяти: лестница, уходящая наверх — туда, где живут фавориты. Первый этаж — комнаты для остальных омег, которые хороши, но далеки от идеала.

Младший всё же оглянулся, будто ища глазами невидимые перемены. Он чувствовал, что что-то в этом зале стало иным, хотя всё — каждый изгиб перил, каждая изящная деталь на мебели, каждая отбеленная складка на скатерти — выглядело точно так же, как вчера, когда он впервые шагнул в эту часть приюта. Но ощущение не отпускало. Изменилось ли здесь что-то... или, может, изменился он сам?

Эта мысль пронзила голову внезапно, как сквозняк. Как можно измениться всего за одну ночь? Разве этого достаточно — одного вечера, чтобы внутри стало иначе? Чтобы даже шаги по знакомому полу отдавались по-другому?

Он не успел придумать ответ — его вырвал из раздумий спокойный, но твёрдый голос Сынмина:

— Идём. Отдохнёшь пока что у меня, — сказал он, не оборачиваясь, — а потом я проведу тебя к госпоже Вон.

Феликс остановился на секунду, моргнул, будто очнулся. Потом торопливо догнал старшего, неуверенно заглядывая ему в профиль.

— Я что... буду жить с тобой?

Голос у него сорвался — не от страха, не от надежды. Просто от переутомления. Оттого, что вопросов стало слишком много, а ответов — ни одного.

Сынмин приподнял брови, на лице его на мгновение мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления, почти насмешки. Он бросил короткий взгляд в сторону младшего, не сбавляя шага.

— Нет, конечно, — сказал он с лёгким вздохом, словно Феликс только что пошутил. — Просто ещё никто не распорядился, где тебе жить. И...

Он не закончил. И не потребовалось. Он не произнёс имени, но и не было необходимости — всё сказанное и всё недосказанное вдруг обрело отчётливые очертания в голове омеги.

Феликс молча кивнул. Его губы чуть дрогнули, но ничего не сказали. Глаза опустились на пол — тот самый, глянцевый, отполированный, в котором отражались туфли Сынмина и собственные босые ступни. Он не знал, что хуже — осознавать, что его судьба зависит от кого-то, кого он даже не видел, или ощущать, что всё уже решено, а ему просто забыли об этом сказать.

Сынмин больше не говорил ни слова. Лишь коротко кивнул, словно ставя точку в разговоре, и повернул к лестнице. Подъём на второй этаж был таким же плавным и широким, как Феликс запомнил — со скользящими тенями от резных перил, с приглушённым шагом на ковровой дорожке, с этим почти музейным ощущением стерильности и покоя. Он помнил этот путь. Помнил, как дрожали у него колени, когда он впервые поднимался за Сынминым, чтобы подготовиться к встрече со спонсором. Тогда всё было новым, чужим, обжигающе холодным. Теперь же — просто... неповоротным.

И всё-таки он шёл. Молча, как и тогда. Как и теперь.

Сынмин не оборачивался, не проверял, следует ли за ним младший — знал, что следует. Он шёл по ковру, мягко ступая, как будто в этом месте нельзя было нарушать тишину даже дыханием. Они миновали несколько дверей — закрытых, глухих, каждая за которыми прятала чью-то тайну, чью-то судьбу, чью-то историю. И, наконец, дошли до знакомой — той самой, за которой недавно все началось.

Сынмин отворил её легко, без ключей, без заминок. Комната встретила их ровным светом, доносившимся сквозь полупрозрачные шторы. Просторная, чистая, сдержанно оформленная — не столько уютная, сколько тщательно продуманная. Она была похожа на него самого: собранная, без излишеств, с мягкими акцентами и ни одной лишней деталью.

Он прошёл прямо к окну, словно не заметив присутствия Феликса, и опустился в кресло с высокой спинкой. Рядом, на подоконнике, лежала книга — в старом переплёте, с изогнутыми краями страниц. Сынмин потянулся к ней лениво, почти не глядя, и открыл, отыскав нужное место в тексте. Его поза говорила о покое и непробиваемом самообладании — будто всё происходящее касалось его лишь краем.

Несколько мгновений — и только шелест страниц наполнил комнату. Сынмин не поднял глаз, не отвлёкся даже на дыхание рядом. И только спустя минуту, не отрывая взгляда от строки, равнодушно кинул:

— Отдохни, пока есть время.

Феликс замер в дверях, чувствуя, как этот голос будто втягивает в себя остатки воли. Он не знал, что значит "есть время". До чего? До встречи с госпожой Вон? До новых правил, придуманных сильнейшими? До чего именно?

В комнате не было тёплоты. Ни в голосе Сынмина, ни в светлых шторах, ни в воздухе, пахнущем чем-то мягким — лавандой, может, или мятой. Всё здесь было словно из стекла — хрупкое и недоступное.

Феликс медленно сделал шаг вперёд, не зная, куда себя деть. Кровать стояла у стены, застеленная идеально — с безупречно натянутым покрывалом. Он не осмелился сесть туда сразу. Остановился у торца, чувствуя, как дрожит в груди то самое глупое: надежда.

Сынмин молчал. Он не ждал вопросов, не предлагал ответов. Он просто читал — будто младшего и не было.

И это было самое страшное.

Феликс медленно опустился на край кровати. Взгляд его скользнул по комнате — по знакомой мебели, по гладким линиям стола, по рамке на тумбочке, в которой так и не было фотографии. Всё оставалось тем же. И только он сам — совсем другим.

Из окна струился свет. Удивительно мягкий для весеннего утра. И слишком холодный для сердца, в котором не осталось ни одного ориентирующего звука.

Феликс не помнил, как позволил себе лечь — просто в какой-то момент спина почувствовала мягкость матраса, плечи утонули в чужом тепле чужого белья, а тело, всё ещё напряжённое, вдруг отозвалось лёгкой ломотой в мышцах, будто дало себе разрешение быть уставшим. Он не укрывался — не осмелился тронуть безупречно сложенное покрывало, — просто лёг, скрестив руки на животе, как будто хотел обнять самого себя, как будто этим мог удержать остатки контроля. Сынмин не отреагировал, даже не поднял взгляд — перелистывал страницы, будто не замечал, как в нескольких шагах от него кто-то стирается в беспамятстве. Воздух был тёплым, ровным, будто нарочно созданным для сна, и веки начали тяжелеть почти сразу, мысли спутались, соскальзывая в тишину, в полутёмную глубину, где не было ни вопросов, ни шагов по глянцевому полу, ни чужого имени, которое так и не прозвучало, но висело в воздухе с того самого момента, как они вошли. Там, в этой пустоте, не было ни госпожи Вон, ни лестницы, ни светлых дверей — только невыносимо тонкая грань между реальностью и забытьём, и он пересёк её прежде, чем понял, что уснул.

Сначала было просто ощущение — не резкое, не пугающее, а странное, липкое, как будто воздух вокруг стал другим: гуще, тяжелее, пахнущим чем-то чужим. Запах. Металл. Он чувствовал его не кожей — нюхом, тем самым, что срабатывает раньше мыслей, раньше страха. Пахло железом, ржавым и живым, и только потом, когда глаза медленно, с усилием разлепились, Феликс понял: это не просто запах, это вкус. Он был внутри. На губах, на языке — тряпка, плотно завязанная вокруг головы, вгрызалась в рот горечью и солью, придавая дыханию привкус крови. Горло пересохло, затылок ломило, спина болела, как будто он долго сидел в одной позе. Он попытался пошевелиться — и не смог. Руки не слушались. Что-то тянуло их назад, слишком сильно, слишком туго — верёвка. Он сидел. На холодном, сыром полу, похожем на бетон. Пространство вокруг было серым, без окон, тусклым, будто всё выцвело от боли, от времени, от безысходности. Он резко вдохнул носом, подался вперёд, сердце сорвалось вниз — округлившийся живот выпятился из-под полузадранной рубашки. Это было чужим, невозможным. Этого не должно было быть. Что...? Где он? Что с ним? Он не помнил. Не знал. Логика, память — всё растворилось в оцепенении. Паника накатывала медленно, как тёплая вода в ледяной ванне: сначала не чувствуешь, потом вдруг обжигает. Он издал глухой, отчаянный звук, почти мычание, — единственное, что мог. И тогда увидел.

Тень. Силуэт. Движение. Мужчина — высокий, в тёмной одежде, с широкими плечами, резкой походкой. Он вышел из-за грани света, словно сгусток темноты, и Феликс заметил его лицо — бледное, с острым подбородком, с узким ртом, и — шрам. Поперёк глаза. Грубый, неровный, как будто оставленный когтем. Альфа. Это было ясно по запаху, по тому, как воздух изменился, как даже страх внутри по-другому задрожал — не как перед хищником, а как перед тем, кто уже укусил. Мужчина приблизился. Его губы растянулись в улыбке, но в ней не было ни капли радости — только что-то болезненно сладкое, как в гнилых ягодах.

— Что за прелесть проснулась? — сказал он, голос его был низким, почти ласковым, будто обращался к ребёнку.

Феликс замер, он чувствовал, как всё тело напряглось в предчувствии — чего? Боли? Крика? Приговора? Альфа достал что-то блестящее — нож? Лезвие? Инструмент? — и начал приближаться, медленно, как зверь, уверенный в своей власти.

— Будешь расплачиваться за грехи своего альфача, — произнёс он с такой мрачной решимостью, будто сам верил в справедливость. — Молить о пощаде будешь, как мой омега, которого эта тварь убила.

Слова впились в разум медленно, как ледяные капли на горячую кожу. Феликс не понял смысла, но понял боль, суть, приговор. Он хотел закричать, вырваться, исчезнуть — и в тот же миг всё исчезло само. Вспышка света — и тьма. Воздух стал другим. Реальность — снова рыхлой. Что-то вырвало его обратно, наружу, к тусклому свету настоящего.

— Феликс, — голос был глухой, ровный, как капля, падающая в воду. — Вставай. Госпожа Вон уже ждёт тебя.

Он очнулся резко — без промежуточных стадий, без плавного перехода от сна к реальности. Просто вынырнул, словно вытащили за шиворот. Глаза раскрылись в ту же секунду, когда что-то тёплое и твёрдое коснулось плеча — пальцы. Сынмин. Его лицо было рядом, склонённое, с привычной тенью усталого равнодушия на скулах, но глаза были внимательными, изучающими. Он не тряс Феликса сильно — просто прикоснулся, едва качнул, и этого хватило. Младший лежал на краю постели, полунакрывшись мягким пледом, сбившимся к ногам. В груди что-то всё ещё дрожало, как крыло бабочки, бившейся о стекло. Он не сразу понял, где находится. Комната. Шторы на окнах, свет рассеянный, нежаркий, запах — не ржавчина и страх, а парфюм Сынмина, чуть сладкий, сдержанный. Всё было тихо. Ножей не было. Ни верёвок, ни мокрых стен, ни шрамов. Только Сынмин, смотрящий сверху вниз, и его голос, как точка невозврата. Феликс моргнул, сглотнул и почувствовал вкус обычного воздуха. Живого. Настоящего. Он медленно сел, не сразу выпрямляя спину, а потом кивнул, почти не глядя на старшего, — в знак того, что услышал, что проснулся, что уже в пути, хоть и не двинулся с места.